Продолжение первой части. IXОкруженный заботливыми попечениями Вучичей, Алексей Леонидович как будто начал поправляться. Моллок торжествовал: — Теперь ясное дело, что вы малярик. Вас удалили с почвы, переселили на камень, в соседство моря — и вы уже почти не лихорадите, совершенно не бредите, и галлюцинации от вас отступились. Убежденный этими благоприятными переменами, Гичовский радовался про себя, что может окончательно отказаться от своих подозрений на Лалу. Выбрав удобную минуту, он откровенно высказал это Зоице. Болезнь Дебрянского и постоянные совместные дежурства у его постели сблизили графа с девушкою. Он почел и неприличным, и неудобным, почти нечестным скрывать от Зоицы, что проник в ее секрет и знает о ее недавней принадлежности к культу матери-Оби. Разговор вышел не из приятных, но после него как-то расчистилась атмосфера: обоим стало легче и смелее смотреть друг другу в

Часть первая. Киммерийская болезнь. IНесмотря на жаркое утро, на эспланаде островного города Корфу было людно: с почтовыми пароходами пришли новые газеты с обоих берегов — из Италии и из Греции, и корфиоты поспешили в кафе: узнавать на полударовщинку, что случилось за прошедшие три дня по ту сторону лазурного моря, отрезавшего от остального мира их красивый островок. В Cafe' d'Esplanade, под портиками, затененными парусиновым навесом, сидели за разными столиками, но оба с газетами в руках и оба пили пресловутую местную "зензибирру" (имбирное пиво) два господина, не знакомые между собой. Оба были иностранцы. Обоих проходящие корфиоты осматривали с немалым любопытством. В особенности привлекал внимание младший из двух — огромный, широкоплечий блондин, с пышными волнами волос, зачесанных назад, без пробора, над красивым открытым лицом, с которого несколько застенчиво

Продолжение рассказов Суженый и Наследие Я никогда не боялась темноты. Мама говорит, это семейное — пока остальные дети просили своих родителей перед сном не выключать в комнате свет, мы с Леркой по ночам вылазили в окно, чтобы пролезть в подъездный подвал и накормить ощенившуюся дворняжку Беллу. Помню сырые стены, осыпающиеся потолки и узкие коридоры: дух захватывало от восторга. А мрак — он ведь нематериален и бессилен. Это всего лишь пустота, лишенная света. Теперь, ступая в полуразвалившийся заброшенный дом, я мысленно радуюсь своему равнодушию к темноте. Потому что любой другой обязательно нашел бы повод для страха. Дверцы покосившегося серванта покачиваются от сквозняка, создавая ощущение живости в мертвом запустении. Бесформенный силуэт в углу, похожий на сгорбившегося уродца, оказывается всего лишь древним креслом. В разбитые окна намело снега, и он вспыхивает искорками, когда я

Снег оседает тяжелыми хлопьями на досках крыльца и носках моих ботинок. Оглядываюсь: машина по ту сторону ограды безразлично пялится фарами сквозь сгущающиеся ноябрьские сумерки, а за ней соседские домики, укрытые снежными шапками. Разноцветные заборы, старые дровницы, тянущиеся к выцветшему небу струйки дыма из печных труб. Окна почти везде занавешены. Скорее всего, мой приезд еще никто не заметил — значит, не поздно передумать. Тихонько уехать. Сказать, что так и не смог выкроить время. Звонко щелкает замок, и я вздрагиваю. Дверь со скрипом отворяется, в проеме видно Надю — лицо обрадованно-взволнованное, темные волосы небрежно собраны на затылке в пучок. — Чего встал? — говорит вполголоса, хватая меня за рукав, будто могу убежать. — Я услышала машину, сразу поняла, что ты! — Я просто… — Свалить хотел? Щас! Я тут одна отдуваться не собираюсь! Она затягивает меня внутрь, не оставляя

Читать предыдущую часть Спокойствие и тишина исходила от когда-то живой деревушки. Сейчас уже никто не идёт по избитой жизнью дороге проведать соседа. На скамейках нет бабушек, обсуждающих свои болячки или как к соседке заглядывает тракторист пока муж в поле. Мужики не тянут песни после тяжёлого рабочего дня под бутылочку самогонки и тем более не бьют друг другу лица, вспомнив прошлую обиду. Деревенская атмосфера проста настолько, что друг становится врагом, а через час моются в одной бане. Но это всё прошло, теперь покосившиеся избы смотрели пустыми окнами, наполнявшимися темнотой. Огороды заросли высокой травой, а скамейки, сгнив, переломились под тяжестью мха. Лишь один странный дом выбивался из общей картины, нетронутый временем, его целые окна пропускали через себя свет. - Пусти, псинка! Не пойду! По дороге, в деревню входила шумная парочка. Высокая девушка с лёгкостью несла,

Отец не любил рассказывать, что случилось с его вторым братом. Но еще в детстве из разговоров взрослых Николай узнал, что Гриша («другой папин брат») пропал без вести. «Второй, другой» – так говорилось, потому что было их трое мальчишек-близнецов, не было среди них младших и старших. В объемистом семейном архиве обкомовца Язова почему-то сохранилась лишь пара фотографий, где все его три сына были вместе: будто клонированные в фоторедакторе, которого ждать еще полвека. Одинаковые улыбки, одинаковые проборы, даже складки на мешковатых шортах по моде пятидесятых – и то одинаковые. Надо было как следует присмотреться, чтобы заметить разницу между мальчиками. Гриша был самым тощеньким и на обеих фотографиях стоял несколько на отшибе. Снимки Николай обнаружил, когда занялся расхламлением квартиры. Квартира ему досталась в наследство – бабушка, перед смертью в свои девяносто с лишним лет,

1. Когда-то Ольге нравился Гребенщиков. По вечерам она тихо подпевала ему в тишине убогой однушки. Плеер ей подарили на выпускном в интернате для детей-инвалидов. Китайский, кассетный, с моторчиками. Раритет по нынешним меркам, но работал безотказно, только батарейки вовремя меняй. Пару лет назад она выбросила его в мусорку. В музыке вдруг открылась злая насмешка, которую она странным образом не замечала раньше. И это открытие было лишь малой частью озарения, спустившегося тогда на нее. 2. Дочь старухи трясущимися руками совала в один пакет грязное белье, халат и полотенца, в другой — недопитые таблетки и недоеденные йогурты. Тупая клуша. Кому теперь нужны эти объедки? Никому, даже Ольге. А вот халатик могла бы и оставить. Новенький, недавно стиранный, с цветочным запахом ополаскивателя. Ольгин пропитался потом, как простыня в публичном доме, и вонял на всю палату. Чистый ей никто не

Ветер задувает в разбитые окна, холодя спину. Гнилые доски под коленями продавливаются, будто вот-вот вовсе не выдержат, и я рухну в подпол, голая, замерзшая и нелепая. — Наступила седьмая ночь сентября, и я призываю силы, что могут мне помочь, — вполголоса бубню заученный текст и отчаянно надеюсь, что не забуду что-нибудь в самый ответственный момент. Согнувшись на полу в молитвенной позе, кладу перед собой серебряный крестик. Мелодично позвякивает тяжелая цепочка, переливаются во мраке тусклые блики на крошечном лице Иисуса. Снаружи слышится шум редеющей осенней листвы и далекий лай цепного пса. Ни машин, ни пьяных компаний, ни смеха с детских площадок — в частном секторе все не так, как в центре города. Будто совсем другая реальность, а не полтора часа ходьбы. Окоченевшими пальцами нащупываю в потемках рядом с собой две длинные тонкие свечи и скручиваю их между собой, продолжая

Приветствую. Я не буду писать своего настоящего имени, своего звания и всех этих деталей, которые в будущем могут сыграть против меня. Единственное, я сообщу, что работаю следователем и веду дело о пропаже некого Дмитрия (это его настоящее имя, вы поймете почему нету смысла его скрывать). Мы находимся в поиске уже более месяца и никаких весомых улик исчезновения человека мы не нашли. Дело усложнено тем, что у Дмитрия нету семьи, нету друзей, нету близких сотрудников, которые могли хотя бы что-то толковое о нем рассказать. Дмитрий исчез в сентябре 2021 года. Его пропажу обнаружили в ноябре, когда он перестал платить за коммунальные услуги. Сотрудникам соответствующих учреждений он дверь не открывал, после чего те вынуждены были обратиться в полицию. Полиция заявила о пропаже и привлекла к этому делу следователей, то есть меня. Я длительное время пытался по кусочкам собрать хоть какую-то

На ветровках оседала гадкая морось. По-октябрьски серое небо нехотя поплевывало вниз, попадая то на тощих дворняг, то на раскисшие мусорные кучи, то на головы пятерых подростков, что пробирались через пустырь. Последний день четверти расстроил одних и удовлетворил других, но в каждом разгоралось сладостное предвкушение целой недели осенних каникул. На самом деле, конечно, никто не верил в Приютского Ангела. Ленка Бархатова и вовсе шла за компанию — поржать над малолетками, ну и, может, покурить в укромном местечке, а то, кажется, весь микрорайон мечтал настучать родителям, что их отличница-виолончелистка не такая уж пай-девочка. Юрка Бархатов, Ленкин брат — младше на год — несмотря на обильные подростковые прыщи наоборот сохранил ту малюсенькую дольку детской веры, что, может быть, не Бог, и не Дед Мороз, но какая-то сила, хоть бы и сама Вселенная, услышит его, Юркины мольбы, сжалится и