Я здесь уже миллион веков, дней, часов. Здесь страшно? Нет. Куда страшнее жить в реальном мире. Никогда не любила его и не воспринимала. Он мне всегда казался страшным местом. Местом, куда меня не звали, местом где я была непрошенным гостем. Я особо опасный псих, таковым я здесь считаюсь. Я сделал очень плохие вещи, в том мире, в который я пришел непрошенным гостем, многие вещи кажутся для меня искаженными, но для его обитателей они самые что ни на есть нормальные. Это место называется психиатрическая больница. За что меня поместили сюда? Все не так просто. Я никого не убивал, не расчленял, не перерезал артерий, я не был убийцей. Я – нечто иное. Или нет? Мой лечащий врач ничего не говорит мне, молчит как партизан! Это очень странный человек. Я думаю у него очень много внутренних проблем, и еще я думаю что он тоже наравне с нами. С психами. Как они нас называют. Таблетки. Бесчисленная

Представьте густое кукурузное поле. Сквозь него пролегает одна прямая протоптанная тропа, по бокам от которой виднеются высокие маисовые заросли. Выйдя на эту тропу, мы можем примерно понять, где мы идем и к чему она нас приведёт, ведь её конец хорошо виден на фоне кукурузы. Но стоит сделать лишь один неверный шаг, как мы оказываемся в зарослях. У нас есть шанс вернуться, если мы отошли недалеко, но все равно мы можем лишь предполагать, что скрывается в этом поле и к чему может привести новый выбранный нами маршрут. И повезёт, если мы будем знать, где расположена протоптанная тропа, иначе поле может столкнуть нас самыми разными своими тайнами… *** Я могу рассказать вам многое. Могу рассказать, что в этой новелле вы будете звать меня Норд, что в раннем возрасте мне довелось похоронить мою достопочтенную бабушку и что шкаф мой по-прежнему стоит с вынутыми перегородками. Но лучше я начну

Я курю у панорамного окна и смотрю, как небо истекает маслянистым трупным гноем, как бурлит его сукровица и упругой артериальной струей бьют водостоки. Так любовник, исполосовав запястья, с горделивой нежностью протягивает их неверной возлюбленной, заливая кровью хохочущее лживое лицо. Кровь неба черна в набегающих сумерках. Я думаю, что бог мертв, и дожди – соки разлагающейся плоти. Не глядите, что я вырос на улице. «Заратустра» был моей дорожной книгой, пока я не скормил его костру в заснеженном бывшем Петербурге. Доктор Лесовский утверждает, что я и есть бог. Я и остальные, кто был со мной в бункере. Я курю крепкий «Винстон» и слушаю рассказ доктора, а в небе загораются молнии, похожие на вены наркомана, по которым пустили героиновую лаву. Небо сотрясается от прихода. Я хочу, чтобы оно обрушилось на сверкающие вдали небоскребы, чтобы исполинский труп раздавил человеческий

Я не ждал от этого дня ничего. Таких дней у меня было слишком много — когда просыпаешься утром и понимаешь, что всё пойдёт по кругу. Работа, магазин, телевизор, сигареты. Иногда чувствовал, что просто плыву по течению, и никакой берег мне не светит. Пятница. Вечер. Люди радуются, у них планы, кто-то идёт пить, кто-то встречается. А я просто вышел пройтись. Зачем? Не знаю. Просто не хотелось сидеть дома. На улице было пасмурно. Воздух плотный, как перед грозой, но дождя не было. Я сунул руки в карманы, прижал куртку к телу и пошёл. Ноги сами привели в Битцевский парк. Я часто бывал там, когда нужно было проветрить голову. На входе купил бутылку пива. Просто для компании самому себе. Плевать, что тёплое. Плевать, что горькое. Сел на старую лавку, которая стояла чуть в стороне от тропинки. Там было тихо. Людей почти не было — самое то. Сигарету закурил, затянулся. Думал о своей жизни, о

Холодный октябрьский вечер окутал наш провинциальный городишко, словно старый, заштопанный саван, который достали из бабушкиного сундука. Ветер, проказник этакий, гонял по тротуару пожелтевшие листья, будто устраивал им танцевальный флешмоб под унылый вой сирены скорой помощи где-то вдалеке. Я стоял у входа в нашу родную, как старые тапки, «Пятерочку», затягиваясь последней сигаретой из пачки «Беломора» (ну ладно, вру, конечно, курил я Parliament, но для атмосферы можно и «Беломор» представить), и лениво листал ленту новостей в смартфоне. Жена, Лена, и наша пятилетняя разбойница, София, отправились в магазин за какой-то жизненно важной ерундой. Типа, без красного перца в горошек жизнь не жизнь, или без специальной соли для ванны с запахом альпийских лугов – купание не купание. «Вечно им что-то нужно в последний момент,» – проворчал я себе под нос, хотя в глубине души умилялся их женской

Молодая девушка пришла в отдалённую городскую больницу на практику с блеском в глазах. Она мечтала спасать людей. Её наставник, Профессор, человек со спокойными глазами и идеально белым халатом, сначала казался воплощением профессионализма. Больница поражала своими показателями: невероятно низкая смертность, феноменальные скорости восстановления пациентов после сложнейших операций и… восхитительный запах, доносившийся из столовой. Первое сомнение посетило Девушку через неделю. Ей поручили вести историю болезни пациента с последней стадией печеночной недостаточности. Донора не было, шансов – ноль. Через два дня его перевели в общую палату, будто бы ничего и не было. В графе «лечение» стояла лаконичная пометка Профессора: «Трансплантация. Донорский материал получен». — Откуда донор? — спросила она у медсестры, женщины с уставшим, но добрым лицом. — Скорая привезла, безымянный, —

Андрей помнил запах. Не тот, что въелся в одежду, в кожу, в легкие – тот был въедливый, металлический, с нотками горечи и чего-то неуловимо сладкого, как гниющие фрукты. Нет, он помнил другой запах. Запах больницы. Стерильный, с примесью хлорки и чего-то еще, что он теперь ассоциировал с болью и страхом. Прошло два года. Два года с того апрельского дня, когда небо над Припятью раскололось, а мир стал радиоактивным. Андрей, тогда еще молодой инженер, был одним из первых, кто бросился в пекло. Он помнил жар, слепящий свет, крики, которые заглушал гул реактора. Помнил, как надевал тяжелый костюм, как чувствовал, как пот стекает по спине, как сердце колотилось в груди, готовое вырваться наружу. Теперь он лежал в больничной палате, в Киеве. Его тело, изъеденное радиацией, медленно, мучительно восстанавливалось. Каждый вдох был борьбой, каждый глоток воды – испытанием. Но хуже всего были

Ивану Борисовичу снился кошмар. Под закрытыми веками хаотично двигались белки глаз, голова судорожно подёргивалась. Пальцы рук нервно сжимались и разжимались, то и дело стискивая в комок мокрую от пота, простыню. Губы беззвучно шевелились. Ноги сгибались в коленях и тут же отстреливали пружиной, словно старик пытался бежать во сне. Убегая или, наоборот, догоняя кого-то. Внезапно морщинистые веки распахнулись. Красные от недосыпа, глаза, взволнованно уставились в потолок. Плавно спустились на стены, бегло изучили скудную мебель, задержались на зашторенном окне. Медленно, но верно свыкаясь с мыслью, что всё последнее время, лёжа под тонким, больничным одеялом, на жутко неудобной одноместной койке, он спал, а не метался как угорелый внутри старого дома, в безуспешных попытках найти пропавшего друга… Кошмар. Просто ещё один ночной кошмар. Осознав, наконец, что реальность здесь, а не там,

- Добрый вечер. Вы не против? Похоже, здесь у стойки осталось единственное свободное место в баре. - Конечно, не против. Присаживайтесь. - Как-то особенно многолюдно сегодня, не находите? - Мне сложно судить. Я в этом заведении впервые. - Правда? Сомнительно. Это же местная достопримечательность. - Так и есть, судя по рассказам моих знакомых. Вот только сама я не местная и в городе недавно. Откликнулась на вакансию в вашей новой клинике. Вот отмечаю новоселье. Квартирка у меня хоть и съёмная, но на ближайшие полгода исключительно моя! Тут рядом совсем, на соседней улице. - Ух, ты. Супер! Рад за вас. А одной переезжать не страшно было? Всё-таки чужой город, незнакомые люди… - Нет, нисколько. Люди, они же везде одинаковые. В большинстве своём добрые и отзывчивые. Главное, специально не навязываться. А что касается всего остального, не страшно. Я быстро приспосабливаюсь. - Даже так? Что ж,

В детстве со мной произошла очень чудная история, и я до сих пор о ней никому не рассказывала. Но то, что произошло на этой неделе, подбило меня вспомнить произошедшее. Начну с того, что на тот момент мне было тринадцать лет и я ходила в седьмой класс. Помимо школы, я так же занималась музыкой. Мы жили с мамой вдвоём и она очень хотела чтобы я занималась ненавистной мне флейтой. Отца я никогда не видела, а из близких родственников у меня была только тётя, мамина сестра, умершая пару лет назад. Я любила мать, и делала всё что она хочет, потому что кроме меня у неё никого не было. Поэтому приходилось притворяться. Я делала вид, что люблю флейту, делала вид, что мне интересно и весело в школе, делала вид, что счастлива дома. Но в некоторые моменты я и вправду была счастлива. Например в один из вечеров, когда мы с мамой заговорились до полуночи, и я еле доползла до кровати. Это был вечер,