Ночью меня разбудил голос из тёмного угла комнаты. Он прозвучал едва слышно, словно шелест сухих листьев, но заставил сердце сжаться от недоброго предчувствия. Встав с постели, я вгляделся в темноту. Там, у стены, на стуле сидел силуэт человека. Он не шевелился и ничего не говорил — просто наблюдал. Его неподвижность пугала больше любых угроз. Мы сидели и смотрели друг на друга пять долгих минут. Тишину нарушало лишь моё учащённое дыхание да редкий скрип старого пола под ногами. Напряжение нарастало, сжимая грудь, пока я наконец не решился начать разговор: — Кто ты? — голос прозвучал хрипло, боязливо, почти шёпотом. Силуэт медленно встал со стула. Поднял его — будто готовясь обороняться или нападать — и шагнул из темноты. Когда он вышел в полосу лунного света, падающего через окно, я увидел… себя. От шока и ужаса мир перед глазами поплыл, и я потерял сознание. Очнулся я на кровати.

Я пишу эти строки не для того, чтобы развлечь читателя холодными осенними вечерами. Я пишу их как предупреждение. Как исповедь. Как крик души человека, который уже сорок лет каждую зиму, когда первый снег покрывает землю, выходит во двор и лепит снеговиков. Меня зовут Дмитрий Андреевич, мне под пятьдесят, и я — смотритель. Я не просил об этой участи. Я получил её в наследство от старика, которого однажды предал. Всё началось в далёком 1983 году, когда я был просто Димкой, шустрым пацаном лет семи, жившим в небольшом посёлке городского типа, затерянном где-то в средней полосе России. Посёлок наш был обычным: пятиэтажные «хрущёвки», пара продуктовых магазинов, котельная да лес вокруг. Зимы тогда стояли настоящие — снежные, трескучие, с изморозью на проводах и сугробами выше колена. И был в нашем посёлке дед Степан. Он жил в соседнем подъезде, в квартире на первом этаже. Дед Степан был

Цесаревич всё ещё лежал в своей кровати, совсем даже не ощущая как десятки тонких, змеиных язычков, всячески пытались щекотать его правую щёку. Лишь иногда он слегка морщился, когда Илеана своими игривыми действиями перебарщивала. Знала она, что разбудить в последние дни мальчика очень трудно и этим, она хотела воспользоваться. Любое её промедление, могло очень дорого обходиться. Поэтому жуткие языки падальщиков мигом вернулись к ней под губу, и вытащив из под юбки нож, стащеный час назад с императорской кухни, ведьма собиралась совершить крайне важное в своей жизни дело. Ну а пока, в саду Александровского дворца, самая старшая сестра Алёши Ольга, вовсю целовалась с князем Дмитрием, с которым девушка была не разлучна с восьми лет. — Ну так, — внезапно начала Оля, после долгой и страстной паузы. — Ты, уже рассказал моему отцу о нашей скорой свадьбе? — Пока нет, — с улыбкой отвечал

Я сидел, укутавшись в спальный мешок, в низкой, пахнущей сырой землёй землянке, которую когда-то давно вырыли местные охотники. В углу тихо потрескивали поленья в маленькой глиняной печи, выпуская в воздух густой запах дыма и нагретой глины. Вот она — мужская солидарность: охотники всегда оставляли в землянке всё необходимое, когда уходили, будто знали, что кто-то ещё окажется в беде. На удивление, уже привычная мне тревога отступила. Она всегда отступала, когда снаружи бушевала такая же гроза, как и внутри меня. Казалось, я и мир, наконец-то, начинали биться в одном ритме. Я перестал думать о работе, о своей никчёмности. Пламя в печи гипнотизировало. Не знаю, сколько так просидел. Взглянув через крошечное мутное оконце, понял, что начинает темнеть. Я спешил сюда, когда заметил, что с запада надвигается гроза, и потерял счёт времени. Теперь предстояло ночевать здесь. Меня это не

Малоподвижные, словно ржавые петли дверей суставы, никогда не видевшие смазки, не желали поддаваться окостенелой воле старухи. Или это был очередной эпизод сонного паралича, ей так знакомого? Хотя, всё же на этот раз ей весомо чувствовалось различие от её прежних столкновений с обременяющей старостью. По какой-то причине она лежала у себя на кухне лицом вверх на трухлявых досках, прокинутых между двух стульев, а её голова, макушкой, упиралась впритык прямо в батарею, жарившую на полную катушку. На трубах этой самой батареи обтекала тающим густой кровью мороженое сердце, и капля за каплей стекала на её морщинистый, иссохший, старческий лоб. Это сердце, разумеется, оставила не она, да и не ест она сердце вовсе. В её гастрономические "изыски" входил очень ограниченный вид продуктов. Исчерпавшее свои жизненные соки тело цвета мертвечины, найденной в арабской пустыне, ещё не

У вас когда-нибудь случались провалы в памяти? Ну, знаете, так, чтобы совсем не помнить определённый отрезок собственной жизни? Так, чтобы вообще ничего? Словно и не было его вовсе? Нет? Что ж, значит, вам повезло куда больше, чем мне. Некоторое время назад, неимоверным усилием разлепив тяжёлые веки, я осознал, что стою на коленях, по пояс во влажной от утренней росы, траве. Ни старого дома, ни демонической твари поблизости. Ничего, даже отдалённо напоминающего о пережитом недавно кошмаре. Мои руки плетьми висели вдоль тела, голова была безвольно опущена на грудь. На уровне полуприкрытых глаз, крохотным роем беспрестанно кружили назойливые насекомые, без устали совершая отчаянные попытки проникнуть в рот или ноздри. А вокруг стояла характерная лиственному лесу, тишина, нарушаемая лишь шелестом густых крон, скрипом стволов, да редкой трелью беспокойных птиц. Ощущение страха, испытанное в

Миша копал долго. Копал усердно. Пот струями стекал со лба, мышцы спины и рук изнывали от усталости. И всё же он упорно, раз за разом, вонзал острие лопаты в землю. Не потому что любил копать или не умел остановиться. Нет. Просто его сильно поджимало время. Солнце уже катилось к закату. Каких-то пару часов и упырь, последние несколько дней мучавший его жену, в очередной раз раскроет глаза. Бывший ейный муж, которому Миша помог сойти в могилу, и который хрен его знает как, нашёл способ припереться обратно. Заложными, вроде бы таких кликали. По крайней мере бабка ведунья, с дальнего конца деревни, к которой он обратился за помощью, ровно так и сказала. Типа не завершил дел каких-то при жизни, вот и припёрся. Завершать. А какие у него в деревне могут быть дела? Землями не владел, богатств не нажил. Детей не растил, а окочурившись лишился и последнего - жены. Со своей стороны Миша

Папа сказал, что будет не больно, поэтому она согласилась. Роща за домом пахнет сыростью, мхом и пылью. Местные гордо называют ее лесом, но куда там — всего лишь жиденькая поросль корявых берез, что начинается сразу за частным сектором. Она тянется на полтора часа ходьбы, перерастает в невзрачное болото, а за ним раскидывается бесконечный пустырь с недостройками. И папа уводит Соню в глубь этого “леса”, чтобы никто их не заметил, хотя оба прекрасно понимают: здесь любой как на ладони. Потемневшие от времени домики с покосившимся заборами вполне различимы сквозь деревья — значит, и из окон этих домов тоже все видно. Но папа упорно шагает вперед, а Соня послушно поспевает следом, придерживая у шеи расстегивающийся ворот курточки. Щеки и нос раскраснелись от прохлады, длинные русые волосы вьются по ветру тонкими прядями. Мама бы в обморок упала, увидев, что дочь вышла без шапки в начале

Казалось бы, традиция закрывать отражающие поверхности в доме после смерти человека должна быть крепко закреплена в сознании. Но когда я обнаружила старое, уже потемневшее от времени зеркало в комнате своей покойной сестры открытым, то от осознания чуть не села на пол. В надежде, что ещё не поздно, и ничего страшного не произошло, я кинулась к нему и быстро накрыла белой простынёй. С того момента в доме и начались странности. Умерла она недавно, пару недель назад. Смерть была внезапной, неожиданной для всех, хотя никаких предпосылок не было. Не скажу, что Надя вела здоровый образ жизни: мало гуляла, ела всё подряд, но всё же не курила, а выпивала только по праздникам. Врачи сказали, что причиной было нарушение ритмов сердца. Мы жили с ней вдвоем в старом материнском доме, доставшемся нам по наследству, в небольшом посёлке городского типа, сером и грязном, как присуще быть таким местам в

Для всех это очередное тренировочное восхождение. Об истинной цели нашего похода к пикам Северного Урала знали только я и Антуфьев. По словам Антуфьева, их Институт геологии и геохимии Уральского отделения РАН слегка тряхнуло перед Новым годом проверками, а потом директора Ротмана вызвали в Москву, откуда он вернулся в странно приподнятом настроении. Антуфьев заподозрил неладное, и пока его коллеги возвращались к расслабленным будням, Антуфьев, наоборот, перестал есть и спать. Он чувствовал, что что-то начинается. И оно началось. С кадровых перестановок, смены оборудования, с появления ставки куратора проекта. Ротман, соблюдая данную в Москве подписку о неразглашении, держался сколько мог, но в Рождество в бане под пиво признался зятю, завлабу того же института, что встреча в Москве проходила не где-то, а в самом Кремле, в присутствии дипломатов, научных светил, высших религиозных глав