Следующие страницы представляют собой рассказ доктора Эзетона о Твари в зале. Я делал заметки, столь многочисленные, насколько позволяла мне скорость конспектирования: писал под диктовку и впоследствии прочел ему всю историю, переписанную набело и связную. Это было в день его смерти, случившейся через час после нашего расставания, когда, как любители полицейских отчетов — крайне омерзительного вида литературы — могут помнить, я был вынужден давать показания следственной комиссии. Неделей ранее доктору Эзетону также пришлось предстать перед следствием — в качестве медицинского эксперта из-за гибели его друга, Луиса Филдера, а затем и сам он был найден мертвым в схожих обстоятельствах. Опираясь на опыт, Эзетон утверждал, что его друг покончил с собой в припадке безумия, и этот вердикт не оспаривался. Однако, осмотр тела доктора Эзетона, несмотря на то же заключение, оставлял простор для

Давайте, скажите вместе со мной: «Мрак, и Распад, и Красная Смерть явились в мир на царствие в веках». Взгляните на это предложение. Кто смеет утверждать, что Эдгар Аллан По был никудышным стилистом? Тринадцать слов — хорошее число для рассказа ужасов, верно? Хотя это скорее не рассказ, а маска. Да, он о маске, но и сам по себе является ею. Конечно, вы все знаете, что такое маска. А если нет, то уже заглянули в свои словари, старшекурсники на семинарах всегда так делают. Прошу? Нет, это не пьеса, не совсем. Да? Ладно, хорошо, «маскарад» — одно из значений, костюмированный бал. Еще идеи? Да-да, отлично подмечено. Маска появилась в шестнадцатом веке. Это развлечение для знати и, первоначально, комбинация танца и пантомимы. Пантомима? Да… действительно, от слова «мим». Суть в том, чтобы рассказать историю без слов, жестами и движениями тела. Вы делаете это, танцуете, вот и все

История, произошедшая со мной лет десять назад, не то чтобы страшная, скорее странная, и найти ей какого-то объяснения я до сих пор не могу. Забавно, что поначалу я отнесся к ней почти легкомысленно, и лишь с годами стал переосмысливать ее в другую, более мрачную сторону. Со временем те воспоминания начали вызывать во мне все более и более неуютные чувства. Кто знает, возможно, когда-нибудь, она меня действительно напугает.∗ ∗ ∗Я был студентом. Без богатых родителей, связей и, как следствие, денег – а цены за учебу сами знаете какие. Родители едва тянули оплату семестра за семестром, и вот я решил, что хватит быть дармоедом – сам начал крутиться и подрабатывать, где только мог. Причем, до того момента прослыл законченным лентяем, который сутками мог не отлипать от компа, а тут будто второе дыхание открылось. Наверно, сыграло желание казаться взрослым, переходный возраст и все в таком

По дороге ехала причудливая компания - высокий и худой охотник Марвик, в простом дорожной плаще, покрытым пылью, сидевший прямо и с достоинством, с улыбкой слушая разговор соседей, по правую руку от него ехал невысокий и толстый, с черной бородой и в темной рясе монах Павел, размахивая бутылью с вином, по левую руку на гнедой кобылке ехал молодой человек с желтыми волосами, до ужаса худой и нервный, он назвался Давидом. Монотонная дорога по теплому, осеннему лесу - что еще может больше располагать к беседе? - Папонька с детства меня не любил - жаловался Давид, раскачиваясь на лошади, и до блеска натирая золотые пуговицы камзола - я еще ребенком хотел посмотреть лошадок, как в легендах, да поджег солому в конюшне. Коней из огня так и не увидел, а конюхов горящий - да. Так себе конечно зрелище. Павел тихонько смеялся в бороду, попивая разбавленное вино из желтой бутылки, а Марвик пытался

Шмель сказал, что колдун приходил к нему во сне. — Глаза у него кто-то съел. И нос. И губы! Даже язык! Он говорить пытался, но я ничего не разобрал. Они с Киром сидели в заброшенном роддоме. Темноту старой котельной разгонял пузатый фонарик. — Страшно, — пожаловался Шмель. — Он стоит, весь в амулетах, ко мне тянется, но меня не видит. А я пошевелиться не могу, руки и ноги как паутиной оплели. В свете фонаря глубокие тени под его глазами дрожали, отчего казалось, что по лицу друга кто-то ползает. Вспомнились байки про сумасшедшую старуху по кличке Плаха, которая якобы воровала младенцев в роддоме, а однажды и вовсе пыталась все тут сжечь. Самое жуткое, что старуха эта до сих пор жила в посёлке, на одной улице с Киром. — Как зима ударила, так он и снится. Бывает ещё сон, как я по школе брожу. Ночью. Свет не горит, только фонари на улицах. Они островки маленькие освещают. А за островками

I Глухо брякнув об асфальт, по переулку покатилась жестяная банка. Стены в пять этажей здесь почти смыкались, и в кирпичном ущелье звук отдавался, как раскаты далёкой грозы. Но сквозь просвет между домами проглядывал сентябрьский – ни облачка, ни птицы, – закат. Силуэты антенн на крышах врезались трещинами в небесный янтарь. Посреди переулка, не выйдя ещё из тени, беспокойно вертел головой невысокий человек. В рыжем вечернем свете его лицо походило на ущербную луну. Лицо не было ни безобразным, ни привлекательным – просто испуганным. Он остановился, когда тишину нарушил внезапный звук. Из-за мусорного бака выпрыгнула мятая банка, наткнулась на его ботинок и отскочила назад. Теперь она едва заметно покачивалась. Но насторожился человек из-за другого шума: в двух шагах от него словно кто-то втянул с силой воздух. Человек оглядел стены и баки. С них тупо таращились меловые уродцы,

-Димка! Димка! Выходи, рыжий черт! Я нашел тебя! Полноватый мальчуган лет десяти с лохматой огненной шевелюрой нехотя вылез из кустов. - Так себе идея - прятаться второй раз в то же место, Димка. Антошка, худой, невысокого роста ровесник Димки, смотрел на обнаруженного друга и довольно улыбался. - А искал ты меня дольше, чем в прошлый раз, так что не хвастай. - Ладно, пойдем найдем еще Игоря и Пашку, помоги мне. - Своих не сдаем! -Димка гордо задрал голову кверху. - И не надо, сам справлюсь! Игра в прятки была одним из лучший детских развлечений в Красной деревне. Наверное, потому, что мест для исчезновения с глаз товарищей было предостаточно: две разрушенные избы, множество канав и оврагов, высокие деревья, густые зеленые кустарники. - Вот вы где, друзья-товарищи! Выходите! - радостно завопил Антошка. Под старой дырявой лодкой, лежащей на берегу речки Глубокой, что-то зашевелилось, и

1/1 Миронка бежал в город. «Нашелся… нашелся…» — втягивая сопли, выдыхал он в декабрьский мороз. Как и каждый понедельник, на ярмарку с округи тянулись возы. Купцы ехали сбыть свое, а заодно отовариться добром здешних ремесленников: сукном, коврами, поясами с вышивкой, расписными шпалерами. Мальчуган, придерживая спадающую на глаза шапку, петлял между баб с пахучей едой, между бредущих на площадь людей. Чесал на завод — к дядьке Остапу. Не затем, чтобы, как бывало, веселиться с его сыном Сашкой, пока дядька Остап обжигал кирпич. Миронка нес дурную весть. Сбылось плохое, темное — то, о чем уже который месяц шептались в Ружанах. Из-за чего до ночи осматривали каждую канаву близ города. Около базилианской школы Миронка сцепился взглядом с монахом-учителем и, угодив ногой в рытвину, упал. Монах сделал шаг, чтобы помочь Миронке, но мальчик тут же вскочил, крикнул «Нашелся!», неправильно

Недостаточно мистический год Эта случилось в 1974-ом. Не думаю, что этот типовой советский год напоминает вам о чём-то таинственном. Чертовщине как-то сподручней происходить в упадочные царские времена или в лихие девяностые. А в моём случае это был Союз середины семидесятых — сравнительно сытый и уже очень застойный, где в каждом парке по девушке с веслом, в каждом доме по брошюре издательства “Прогресс”, и даже в каждой глухой деревне найдётся ленинская комната. Если и сохранились где-то вампиры или оборотни, то сидят тихо-тихо, потому что слышали от агитатора из общества “Знание”, что они больше не существуют. А всё-таки — было, было… Дом Доллар В том году году наша семья как раз получила трёхкомнатную квартиру в ещё недостроенном доме на улице Кульман, 15. Этот дом — до сих пор легенда. Чтобы вместить в городскую застройку невообразимые пятнадцать подъездов, его построили изогнутым

— Человек это был! Ей-богу, человек! Вот вам истинный крест! — Назар быстро перекрестился. Марк Нейман посмотрел парню в лицо. Тот побледнел, что было заметно даже в сумраке осеннего леса, широко раскрытые глаза сверкали белками. Явно напуган. — Не мели чепухи! — выдохнул Нейман. — Какой человек? — Голый! Совсем голый! — Назар говорил так тихо, что его едва было слышно за скрипом телеги и шумом ветра в кронах пихт. — Слыхали, как Зорька всхрапнула? Почуяла она его! Лошадь — её ж не обманешь! — В самом деле, Назар! Какой голый человек? — поддержал Марка Синицкий. — Октябрь на дворе, холод вон какой! А до села, сам говоришь, ещё пара вёрст. Почудилось тебе! Назар отвернулся, что-то пробурчал под нос и зачем-то обругал лошадь. Нейман на всякий случай расстегнул пару пуговиц на шинели и попытался незаметно поправить револьвер. Получилось несколько неуклюже — Синицкий заметил торчащую