- Любимый, прошу тебя, не ходи! Только в этот раз, умоляю! - И как, по-твоему, объяснить это начальству? “Мою жену обуяли дурные предчувствия”? Да меня засмеют: следователь по религиозным и оккультным преступлениям живет с ясновидящей! - Да скажи что угодно. Заболел. Нет, скажи, что я в больнице! Ты же вечно на службе - не откажут же тебе один-единственный раз? - Нет, послушай, ты устраиваешь шум на пустом месте: я всего лишь доставляю официальное уведомление о начале расследования. Это бумажки, чистая формальность. Даже не стану пока никого опрашивать. Отдам документ, получу подпись и к обеду уже буду дома. - Ну родненький... - Хватит. Родная, ты же знаешь, что это нужно сделать. Работа такая. Инспектор повесил трубку и покачал головой: жена его, конечно, просто невероятная паникерша. Подобных расследований у него - по пять штук на неделе, впору нанимать курьера, чтобы не разносить всю

Видишь ли, сынок, местечко вроде Паути-тауна — как красивый камешек, найденный в поле. Так блестит и сияет, что хочется его подобрать — но сделав это, ты увидишь извивающихся тварей, ползающих под ним в прохладной тьме. Не, в Паути — как мне нравится его называть — жить-то неплохо, но своя доля мух над ним витает, как над любым куском мяса, что мясник повесил в окне. Ну, вот главная улица. «Туфли и ботинки», аптека «Рексалл», «Юнайтед Сигарс», «Ледник Слэйда», пекарня «Будь хорошим», магазин мороженого «Страна чудес» и «Небесное кафе» Миртл. Теперь смотри, что делает старина Тобиас. «ТАЩИТЕ ТРЯПЬЕ! ТАЩИТЕ ТРЯПЬЕ! Я ПРИШЕЛ ЗА ТРЯПЬЕМ! ТРЯПЬЕ И ЖЕЛЕЗНЫЙ ЛОМ, БУТЫЛКИ И ТРУБКИ, ГАЗЕТЫ И МЕЛОЧЕВКА! Я ПРИШЕЛ ЗА ТРЯПЬЕМ! У ВАС ОНИ ЕСТЬ — МНЕ ОНО НАДО! ТАЩИТЕ ИХ! ТАЩИТЕ! ТААААААААААААААААЩИТЕ ТРЯПЬЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ!» Видишь? Кричать надо очень громко, чтоб тебя услышали по всей улице. Звони в

Читать лучше всего именно в таком порядке. Все вопросы прямо или косвенно получат свой ответ. О тех, которые таки нет, можно догадаться. — Автор Осквернители — А мы точно едем правильно? Не ошиблись поворотом или ещё чего? — раздался неуверенный голос с заднего сиденья. — Вроде всё верно, — проговорил бородач в круглых очках, сверяя разложенную на коленях карту с мелькавшим за окном пейзажем. — Там уже лет десять ни одной живой души, если что, — добавил стриженный под ноль здоровяк, не отрывая глаз от карманного компьютера. — Шеф, а не лучше было бы на вертолёте?.. — вздохнул спросивший, тоскливо созерцая однообразный ландшафт. — На самолёте. Или, ещё лучше, на метро, — ответила сухопарая русоволосая девица. — Куда бы мы сели? И вообще, слишком приметно. — Кузя, не травмируй его психику, — отозвался водитель. — Парню и так нелегко. — Не дрейфь, Кащей, — Шеф наконец поднял взгляд от

Несколько лет назад, на мои летние каникулы, пришёл к нам в гости мой старший брат. Ему на тот момент было уже солидных тридцать два года. Дело было вечером, и наша мама приготовила нам суперский зелёный суп с фрикадельками, за которым все решили (моего слова, конечно, никто не спрашивал), что послезавтра я и брат едем в тайгу, так как я много сидел за компом. Мне тогда было семнадцать лет, и я был, как вы догадались, заядлым геймером. В тот же вечер я собрал нужные вещи и отправился ночевать домой к брату. Да, я сибиряк, так что не нужно удивляться. Хотя отрываться от непрерывных забегов на европейские паблики второй дотки было довольно болезненно, целый день подготовки к поездке пробудил во мне интерес, так как за всепоглощающим желанием играть на компе теплился пытливый ум искателя приключений. Днём мы поехали по магазинам и покупали всё то нужное, чего у нас не было для похода.

Третьим будешь? один из распространённых вопросов русской жизни. Шли последние, «ленивые» сорок минут рабочего дня. Всем известно, что после трёх часов пополудни заставить русского человека прилежно трудиться на рабочем месте практически невозможно. Только электрик Сейфуллин зажал в тиски нечто латунное и обрабатывал надфилем. Но это — для дома, для семьи. Толик Маркелов нырнул в Интернет посредством телефонного модема и старого «Пентиума», списанного из охраны труда. Артур Гурин, энергетик котельной, лез через маркеловское плечо к монитору, подсказывая, как правильно набить запрос в поисковике. Мешал, то есть. Остальные расселись на ободранных стульях перед старым телевизором «Шиваки», подвешенным на самодельном кронштейне к стене мастерской. По ящику шли городские новости, вернее — констатация почти полного отсутствия новостей. Скука и уныние. Гастроли МХАТа. Футбольный стадион не

Люди редко полноценно помнят какие-нибудь сцены из своего раннего детства. Максимум – отдельные моменты особо сильных переживаний. Скрип дверцы шкафа в тёмной комнате напротив детской кровати. Странное движение в густых зарослях травы на пустыре под окном. Сумасшедшая грязная бабушка в метро, которая несколько минут смотрит прямо в глаза, пока отец рядом читает газету. Но если бы у Вити спросили про его первое воспоминание, он мог бы описать его очень подробно. Он помнил, что его манежик стоял на кухне, и он любил сидеть возле того конца, который был ближе к двери, потому что на другом одеяло воняло чем-то тухлым. За дверью в кухню был коридор, а в конце его – входная дверь. В клеёнке на столе было три дырочки – одна большая, другая поменьше, и третья, под ними – совсем маленькая. Это было лицо, которое говорит «Ууууу». Был вечер, и на улице что-то кричали весёлые дядьки. Маме это не

1 Ветер порывами ударял в ветхое ограждение балкончика — даже пол под ногами вздрагивал. Закрадывались сомнения, насколько вся эта конструкция надежна. Не сорвало бы. Я машинально отступил назад, к подоконнику, хотя вряд ли бы меня это спасло, рухни балкон вниз… Сигарета истлела секунд за тридцать. — Вроде штормового предупреждения не давали… — сказал я, доставая новую. — По Москве — нет, но здесь роза ветров, — отозвалась Людка, окутавшаяся в длинную теплую кофту в зеленый и фиолетовый цветочек. — Может, пойдем греться, а? Я чаю заварю. — Пойдем, — кивнул я, выкинул «Винстон» не прикуренным и тут же пожалел: сигарет осталось мало, а магазин где-то очень далеко, да и не хочется никуда выходить. На кухне уже вскипел чайник. Людка достала из шкафчика чашки и блюдца, а я развернул пакет с нашим «сухпайком». — Ну и конура, — я подул на горячий чай и обвел взглядом кухню, и впрямь тесную,

Adam Nevill, “Hippocampus”, 2015 © Стены воды, медленные, как лава, черные, как уголь, толкают фрахтовщик вверх по горным склонам, над пенными пиками, в зияющие бездны. Корабль переваливается через огромные, катящиеся валы. Вокруг рождаются галактики — пузырьки кипят у бортов и в кильватере, на миг в безбрежности ониксовых вод возникают вселенные — поднимаются на поверхность и тут же тонут, затянутые под киль, или, приносимые в жертву, с шипением поднимаются в стылый ночной воздух. Дальше и дальше грохочет стальное судно. Словно встает с разбитых колен перед новым тошнотворным падением. Покоя не будет, и кораблю остается лишь подготовиться, больному от качки, почти бездыханному, к следующей ужасной волне. На борту освещенные иллюминаторы и квадратные окна роняют в сердце искру надежды — желтые заплатки в кромешной, ревущей тьме океана. Не только они напоминают о доме, дающем приют в

Летом, в старой Японии, когда изнуряющая влажная жара делает любую дневную прогулку невыносимой, люди мечтали о ночи и скудной помощи, что принесет им прохлада после захода солнца. И тогда, слушая хор лягушек и серенады насекомых, люди станут играть в Hyakumonogatari Kaidankai или Собрание 100 историй о призраках, и молчаливые духи вернутся в мир живых. 100 свечей будут помещены в круг, и каждый игрок будет рассказывать ужасную историю, зачастую легенду из родных мест, а возможно и из личного опыта. Завершая каждый рассказ, повествующий тушит одну свечу, свет постепенно исчезает, и напряжение увеличивается. Игра подразумевалась как ритуал вызывания духов, по истечении каждого рассказа и каждой свечи, призывалось все больше спиритической энергии, что превращало комнату в маяк для мертвых. И когда исчезнет последний отблеск света, кто-то или что-то ужасное будет ждать в темноте. Мы не

Здесь никогда не бывает достаточно темно и тихо. Звуки. Непрекращающиеся, они сверлят мой разум, и я выхожу из прострации. В мутной воде плавают какие-то ошметки, я стараюсь их огибать, но они повсюду, липнут на глазные яблоки, забиваются в ноздри. Повсюду эта грязная серая муть, через которую меня зовет наверх синеватый искусственный свет. Он слепит, выжигает сетчатку даже через почти непрозрачную толщу моей водной темницы. Какая-то слизь липнет к лицу, и я пытаюсь защитить глаза, загораживая их ладонями. В мозгу всплывает мысль, что раньше делать это было гораздо удобнее, но как именно — я не могу вспомнить. Поднявшись на поверхность, я вижу ту же картину, что и в прошлый раз — уходящий в тень свод грота, ставшего моим пристанищем, и подвешенные на тросах люди. Одинаковые, безликие, одетые во все черное со странными масками на лицах. Похожие на диковинных четырехногих пауков. Стоило