Эк закрутила нечистая сила сюжет в лето от Рождества Христова 1897-е! В аккурат на Пантелеймона-целителя случилась в деревне Глухоманово такая богопротивная притча, что даже старый дьякон, человек к богородичным праздникам и сивухе привычный, уронил в купель огарок да три дня после заикался. А виной тому был Антип Рыжий — лесничий дюжий, с бородою лопатою и норовом столь лютым, будто его вместо материнского молока поили дегтем. Антип этот отродясь страха не ведал: штофами глушил казенное вино, на святые углы вполглаза глядел, а в хмелю любил басить на весь шинок: «Смерти нет, а есть одна лишь сырая земля да черви!». Шел третий день адского, пышущего жаром июля. Воздух висел тяжелый, точно мокрый войлок; разило тухлой водою из яра да перегретым крапивьем. Антип спал без просыпу у себя в бревенчатой горнице, развалившись на дубовой лавке в одном исподнем. Голова его трещала от вчерашнего

Пятнадцатое ноября. Ровно две недели назад меня выпустили из тюрьмы. В день освобождения мне вернули трудовую книжку, дали справку, а также личные вещи — их было немного: старые солнечные очки, разряженный телефон с зарядкой, бензиновую зажигалку, мои старые наручные часы и потрёпанный красный рюкзак. За паспортом сказали обратиться в местное РОВД. Правда, остаток средств со счёта вернули наличными — тридцать пять тысяч рублей. Всё, что у меня осталось. Поскольку, когда меня посадили, было знойное лето, а вышел я уже ближе к холодам, мне также выдали теплую, невзрачную, ранее ношеную одежду для холодов. Вот и всё: меня сняли с учёта, и впервые за восемь лет я вышел на свободу. Не описать всех тех чувств, что я ощутил в тот миг, когда переступил за ворота колонии. Эмоциональную бурю в груди не было сил сдерживать, и я всплакнул. Ко мне будто вернулись все ощущения и эмоции, что заржавели

Никто не знает, откуда взялась Маша Бадеева. Кто-то говорил, ее родители переехали из деревни неподалеку и поселились в частном секторе на окраине. Другие рассказывали, что Машу выгнали из предыдущей школы за серьезный проступок, из-за чего им всей семьей пришлось менять место жительства. Находились еще те, кто верил, будто Маша вовсе сбежала из дома и добралась до нашего города на попутках, чтобы начать новую жизнь, именно поэтому ее родителей никто никогда не видел. Слухов плодилась масса, противоречивых и маловероятных, и многие часто спорили, доказывая друг другу свои бредовые домыслы. Но в одном все сходились единогласно — Маша была странной. За соседним столиком хохочут, и я невольно оборачиваюсь, чтобы бросить подозрительный взгляд. Две студентки склонились над телефоном, зажимая ладошками смеющиеся рты. Из динамиков доносится приставучая мелодия, дисплей переливается кислотными

Папа сказал, что будет не больно, поэтому она согласилась. Роща за домом пахнет сыростью, мхом и пылью. Местные гордо называют ее лесом, но куда там — всего лишь жиденькая поросль корявых берез, что начинается сразу за частным сектором. Она тянется на полтора часа ходьбы, перерастает в невзрачное болото, а за ним раскидывается бесконечный пустырь с недостройками. И папа уводит Соню в глубь этого “леса”, чтобы никто их не заметил, хотя оба прекрасно понимают: здесь любой как на ладони. Потемневшие от времени домики с покосившимся заборами вполне различимы сквозь деревья — значит, и из окон этих домов тоже все видно. Но папа упорно шагает вперед, а Соня послушно поспевает следом, придерживая у шеи расстегивающийся ворот курточки. Щеки и нос раскраснелись от прохлады, длинные русые волосы вьются по ветру тонкими прядями. Мама бы в обморок упала, увидев, что дочь вышла без шапки в начале

В тот год лето выдалось особенно жарким. Лето в Сибири редко бывает таким, но если уж случалось, то солнце жарило по максимуму. Леса горели, распространяя повсюду удушливый дым. Болота пересыхали и нам с Кобеньковым, приходилось бродить часами среди торчащих кочек, чтобы найти воду и взять необходимые пробы. Ходить приходилось в специальных костюмах, иначе просто загрызёт гнус, коим всегда были богаты Васюганские болота. В жару это было особым мучением. Струящийся по телу липкий соленый пот, и жужжание мириадов кровососущих насекомых. Стоило им только найти в одежде дырочку, как в не защищённую плоть впивались десятки жадных жал. Но работать надо было. Приехав в заданный квадрат, мы оставили свои квадроциклы на полянке и пошли в болота. Вернее в то место, где оно было. Сейчас это была засохшая грязь, сплошь покрытая как седыми волосами, мертвыми водорослями. Леха Кобеньков шел спереди,

Теплая осенняя ночь обернулась для меня самым опасным моментом в моей жизни. Внезапный звонок из офиса — проблемы с сервером, критические, нужно срочно ехать. С тяжелым вздохом я поднялся с кровати, оделся наспех и двинулся к двери. Часы показывали два ночи, город спал. Коридор за входной дверью был погружен в полутьму, лишь слабый свет лампочки у лифта освещал пространство. Я нажал на кнопку, чувствуя, как поднимается дрожь — не столько от холода, сколько от дурного предчувствия. Лифт долго не ехал, но я терпеливо ждал, разглядывая в стекле двери соседнего тамбура свое отражение. И вот, двери открылись, и передо мной предстал… человек в темной куртке и кепке, опущенной так низко, что его лица было не разглядеть. Что-то в его позе, в странной напряженности плечевой линии, заставило меня слега занервничать. «Поздновато для прогулок», — мелькнуло в голове. На мгновение захотелось

День прошел как обычно. Немного даже сумбурно. А впрочем, не сказать, чтоб и совсем плохо: смог даже выспаться. Как мне надоела эта работа! Я ее не выбирал, так получилось: раз, и ты в деле. Теперь крутись-вертись. С утра работы привалило: привезли новую мебель, надо было как-то ее оприходовать, встроить в окружающий пейзаж, чтоб всем было красиво: и мне, и ей. Главное — ей. Потому что, если ей что-то не так — гасите свет. Лично меня погашенный свет нисколько не волнует, даже, так сказать, возбуждает. Мне даже как-то и интересно становится. И весело. И вообще — почаще бы. Друзья говорят — да пошли ты ее. Не она главное. Главное вот это вот все: дом, покой, благодать. Надо это сохранить. Я и сохраняю в меру сил. Сил, надо сказать, иногда не хватает. Сонливость какая-то нападает, и хочется от всех уйти. А в последнее время все чаще и чаще такое случается. Мне нравится гулять. Где угодно,

Маленькая моторная лодка бойко шла по иссиня-серой глади Финского залива, съедая расстояние между большой землей и островом. Других островков по сторонам тоже хватало – от совсем крохотных, чуть больше выступающего из воды булыжника, до вполне приличных, поросших редким лесом, плоских спин чудо-юдо-рыб. Ксюша сидела на носу лодки, запахнувшись в выданный ей Андреем старый армейский бушлат, и глаз с приближающегося острова не сводила. Наконец, призвав воспоминание, закивала, шмыгнула покрасневшим от холодного ветра носом. Это был тот же остров, что и двадцать лет назад, все так же лизали его рыжие бока седые волны Финского залива, шумели сосны, ржавела над ними смотровая вышка давней войны. – Это тот самый остров, – сказала Ксюша, оборачиваясь к Андрею. Он сидел сзади, у мотора, правил лодкой уверенно, улыбался узким ртом под темной полоской усов. – Я теперь точно вспомнила. Мы

Щель между створкой и косяком очень узенькая, и мне видно не все. В кухоньке горит тусклая лампа. Кто-то навалился сзади, а Толстощек пинает меня в бок. - Ну, что там? – шепчет Голован. - Он взял нож!.. - Ой-ей-ей! Это, кажется, Рыжая. - Тссс! – шикают на нее. - Замахивается, - сообщает Толстощек. - Я сейчас умру от страха, - ноет Рыжая. Как малышня, право слово. Я различаю руку с тесаком, сверху вниз пересекающую пространство, доступное моему обзору. Раздаются глухой удар и хруст. - Снес с башки макушку, - комментирует Толстощек. - Ужас! – откликается Голован. - Не говорите мне, что там делается, не говорите! – просит Рыжая. - Тогда дуй отсюда! – хмыкает Толстощек. - Ха! – выдыхает Голован. – Сказанул. Рыжая обижается: - Дураки. У меня екает внутри. - Мозги достает, - не унимается Толстощек. – А они мокрые, расползаются. И ниточки из них свисают. - Буэээ, - выдавливает Голован. - На

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Григорий Замятин обнаружил, что он не может встать с постели. Что-то массивное тянуло его назад и мешало повернуться. Огромная, болезненно тяжелая голова вспыхивала огнем при любой попытке открыть глаза. - Вот не стоило пить вчера на посошок, - подумал он. - Хорошо бы еще немного поспать. Но это было абсолютно неосуществимо. Во всем теле Григория будто бы велась незримая, но неутихающая работа. Ломило кости, как при гриппе, и очень сильно чесалось между лопатками. Григорий изогнулся, попытался достать до зудящего места рукой, но наткнулся на плотное одеяло. Он пытался откинуть его, пробирался через его теплые дебри рукою, всячески изворачивался, но все попытки были тщетны. Тоненько завыв от раздражения, Григорий потерся спиной о кровать, но вопреки всему зуд только усилился. Почему-то Григорий не мог повернуться даже набок, несмотря на