«Иногда жизнь не дает тебе выбирать битвы. Только попутчиков.» — Фредрик Бакман Пробираясь через горы трупов таинственных адептов не менее таинственного культа, я всё же смог добраться до люка, ведущего в подвал. Голова уже начинала кружиться от всеобъемлющего дыма, благо ручка этого старого люка поддалась легко, и я с первой попытки её отворил. Перед моим взором появилась очень длинная лестница. Ощущение было такое, что это не спуск в церковный подвал, а спуск в полноценный бункер. Сзади потолок храма уже провалился, и я услышал, как он обрушился на пол, тем самым перекрыв мне выход из церкви. Назад дороги не было, и я быстро начал спускаться по лестнице, не забыв опустить за собой крышку люка. Кромешная тьма которую я ожидал не наступила, и после спуска по лестнице я увидел длинный коридор. Он был освещён, правда лампы мерцали без остановки. Дышать стало намного легче, и я двинулся

Ангел-Нехранитель Я никогда не верил в Бога. Не в том смысле, что бегал по форумам, спорил с верующими или пытался кому-то доказать, что религия — это пережиток прошлого. Нет. Мне было безразлично. Церкви казались просто красивыми зданиями: золото куполов, густой запах ладана, старушки в тёмных платках. Иконы — картинками. Библия — древним сборником мифов, местами любопытным, местами утомительным. Всё остальное проходило мимо. Я вырос в семье, где о Боге не говорили. Отец и мать — инженеры. Дед — военный. Бабушка преподавала физику. В нашем доме слово «Бог» употребляли разве что в бытовом смысле. — Боже мой, что они опять натворили... Что-то в этом духе. Я и сам так говорил — просто привычка. Когда меня спрашивали о вере, я обычно пожимал плечами и отвечал: — Советское воспитание. На этом разговор заканчивался. Мне было тридцать четыре. Я работал в IT, по вечерам играл в приставку, по

Цесаревич всё ещё лежал в своей кровати, совсем даже не ощущая как десятки тонких, змеиных язычков, всячески пытались щекотать его правую щёку. Лишь иногда он слегка морщился, когда Илеана своими игривыми действиями перебарщивала. Знала она, что разбудить в последние дни мальчика очень трудно и этим, она хотела воспользоваться. Любое её промедление, могло очень дорого обходиться. Поэтому жуткие языки падальщиков мигом вернулись к ней под губу, и вытащив из под юбки нож, стащеный час назад с императорской кухни, ведьма собиралась совершить крайне важное в своей жизни дело. Ну а пока, в саду Александровского дворца, самая старшая сестра Алёши Ольга, вовсю целовалась с князем Дмитрием, с которым девушка была не разлучна с восьми лет. — Ну так, — внезапно начала Оля, после долгой и страстной паузы. — Ты, уже рассказал моему отцу о нашей скорой свадьбе? — Пока нет, — с улыбкой отвечал

Всё началось с мелочей. Мой лучший друг Артём стал… другим. Не сразу, постепенно. Сначала — редкие отстранённые взгляды, потом — долгие паузы в разговоре, будто он прислушивается к чему‑то, чего не слышу я. А потом — отказ заходить ко мне домой. — Слушай, — мялся он у порога, глядя на висевшую над дверью иконку с крестом, — может, сегодня у тебя не получится? Давай в кафе встретимся? Я удивился, но согласился. В следующий раз он снова остановился на пороге, нервно сжимая лямку рюкзака. — Ты… можешь снять это? — наконец выпалил он, указывая на крест. — Что? — не понял я. — Это просто семейная реликвия. Бабушка подарила. — Просто сними, пожалуйста. Мне… некомфортно. Я пожал плечами и снял крест, повесив его в прихожей так, чтобы он не бросался в глаза. Артём вошёл, но весь вечер был напряжён, оглядывался, будто ждал, что из угла выскочит нечто. Через неделю он снова отказался заходить. —

Малоподвижные, словно ржавые петли дверей суставы, никогда не видевшие смазки, не желали поддаваться окостенелой воле старухи. Или это был очередной эпизод сонного паралича, ей так знакомого? Хотя, всё же на этот раз ей весомо чувствовалось различие от её прежних столкновений с обременяющей старостью. По какой-то причине она лежала у себя на кухне лицом вверх на трухлявых досках, прокинутых между двух стульев, а её голова, макушкой, упиралась впритык прямо в батарею, жарившую на полную катушку. На трубах этой самой батареи обтекала тающим густой кровью мороженое сердце, и капля за каплей стекала на её морщинистый, иссохший, старческий лоб. Это сердце, разумеется, оставила не она, да и не ест она сердце вовсе. В её гастрономические "изыски" входил очень ограниченный вид продуктов. Исчерпавшее свои жизненные соки тело цвета мертвечины, найденной в арабской пустыне, ещё не

Пригибаясь и отворачиваясь от хлещущего дождя, молодая женщина приятной внешности неспешно брела в гору к ветхому домишке на вершине невысокой скалы. А следом за ней, крепко держась за руку, плелась девочка лет пяти. Одеяние обеих путниц совсем не соответствовало промозглому предзимью гряды редких скалистых островков в Кантабрийском море. Вымокший до нитки сарафан облеплял сухощавое, несуразное тельце девчушки, делая её удивительно схожей с маленьким трупиком, плотно завёрнутым в белый саван смерти. Глядя вперёд пугающе чёрными глазами, девочка семенила, едва поспевая за женщиной. «Проклятый остров, проклятый ураган! – вздрагивая от оглушающих раскатов грома, бубнила себе под нос женщина. – Почему мы снова тут? Разве ему мало моего раскаяния? Что он хочет доказать? И кому? Ладно я, но она-то в чём виновата?! Разве она не заслуживает права...» – Мария! Женщина остановилась и обернулась

Обожаю ночную трассу, особенно когда путь лежит куда-нибудь в далёкий город, через глушь или малонаселённые районы. В такие моменты очень остро ощущаешь свою причастность к огромной, неизмеримой вселенной. Возможно, я мог бы стать поэтом, если бы не выбрал профессию дальнобойщика. Ведь только поэт может испытывать тихий восторг от этого слияния тьмы и тишины, когда лишь гул мотора, приглушённые напевы из магнитолы и похрапывание напарника в спальном отделении за спиной только подчёркивают безмолвие космоса. В такие моменты я вижу, что весь мир ограничен лишь двумя яркими кругами фар, а за ними будто ничего больше нет. И только над головой сияют своим холодным светом яркие звёзды, полные древней мудрости, для которых наша планета – всего лишь песчинка в стремительном потоке времени, а вся человеческая история – только краткий миг, который даже не задержится в их памяти, и забудется в

Тайные Тропы. Каждый из нас когда-то был потерян. И, будучи потерянным, искал тропу, чтобы в конце концов хотя бы она увела вас от того места, где обрываются прошлые следы. Кто-то возвращается в начало и начинает все заново. Другие ходят по кругу и утешают себя тем, что знают, куда идти. Есть такие, что просто сдаются, даже не сделав шаг. И лишь немногие способны отыскать свою дорогу даже в самой глухой чаще леса. А по какой тропе идёте вы, и самое важное - зачем? Тропа Первая - Мрачная Сказка. Промёрзшее одинокое тело, свёрнутое калачиком. В полусонном бреду, ворочаясь от собственных кошмаров, лежало покрытым серой плесенью и жалобно "скулило", будто псина, попавшая в капкан, взывает о помощи. И, как в любом сказочном лесу, всегда найдётся друг, который укажет путь. Ласковый голос тревожит "сладкие" кошмары путника. Ведь он уже давным-давно привык к ним. В

Каждый вечер зажигались свечи перед ликами святых. Ликами восковыми, с запавшими глазами, с раскрытыми ртами. И немой крик этот, искрививший рты бесконечной ряды почитаемых и обожаемых, казалось вот-вот станет вполне реальным. Ванечка смотрел на иконы, и дурно ему делалось от осознания того, что со стариком Григорием он надолго, что его не заберут. Что не придут родители, не скажут: - Собирай-ка, Ванька, вещи да поехали домой! Вместо светлого, просторного дома, к которому он так привык, теперь тесная квартирка, пропахшая ладаном, сырая, темная. И в придачу к квартирке — нелюдимый родственник, заросший, запущенный, словно брошенный сад. Длинный, тощий, сухой. Старик пах хозяйственным мылом, носил штопанные-перештопанные вещи, хромал на правую ногу, разговаривал заискивающе, чуть пришепетывая. Старику хотелось, чтобы Ванечка истово молился, как он сам, стирая колени каждый вечер на досках

Новогодний Ритуал Актовый зал Дома Культуры был завален телами. Дети, взрослые, старики. Уже убитые и ещё умирающие. Ира обводила взглядом помещение, её улыбка становилась всё шире и шире, и вот уже была готова разорвать рот девушки. Она отлично поработала. Точнее, не совсем она. Без него Ира бы не справилась. Посмотрев в центр зала, девушка закусила губу, почувствовала, как откуда-то снизу поднимается тёплая волна, готовая захлестнуть разум. Как будто-то оргазм. Там стояла новогодняя ёлка. Вернее то, что когда-то было ёлкой. Теперь, когда на дереве ярко сияли кроваво-красные шары, оно изменилось. Превратилось в чудовище. Монстра. «Бога!» — поправила себя Ира. Хотя тут она не была на сто процентов уверена, кого или что призвала в свой мир. Внизу ёлки, там, где обычно стоят коробки с подарками, зияла огромная клыкастая пасть. Ветки, покрытые шипами, стали напоминать то ли лапы, то ли