Хоррорные зарисовки из двух предложений, часть 2 — Дайте человеку рыбу, и он не заметит, как вы выбросите мёртвое тело в озеро. Научите человека ловить рыбу, и он будет один на месте преступления, когда появится полиция. — Я решил убить нескольких персонажей в книге, которую пишу. Это определённо оживило бы мою автобиографию. — Я могу "слышать" будущее на год вперёд. Сегодня шум прекратился. — "Можешь выходить, всё хорошо" - успокаивал меня папа, глаза которого, казалось, светились голубым и смотрели на меня через щель в двери спальни. Он говорит это уже несколько часов, а я трясусь от страха, ведь у моего отца зелёные глаза. — Улыбка облегчения скользнула по лицу мужа, несмотря на то, что его рука почти по локоть была в измельчителе: «Кажется, я чувствую твоё кольцо!» Я тоже улыбнулась и сказала: «О, это здорово, дорогой… а я знаю о твоей интрижке», — и щёлкнула

– Ну, здравствуй, Снегурочка! – нарочито весело машу я рукой, войдя в кафе, украшенное гирляндами. Кругом предпраздничная суета, на столиках громоздятся пакеты с подарками. На парочку вроде нас никто не обратил бы внимания. Она пришла раньше, чем мы договаривались, и уже успела перекусить. – Привет, привет, – кивает и откровенно разглядывает меня, пока снимаю пуховик, а официант торопливо убирает со стола. На страницах сайта знакомств у нас обоих липовые картинки и имена, но после долгих бесед издалека, сначала ни о чем, потом все ближе и ближе к сути, мы таки нашли точку соприкосновения и вот уже созрели на личную встречу под самый Новый год. Меня зацепило в беседах, что она трепетно относилась к боли. Я же о боли знал всё. Я был ее адепт. Физической боли, конечно. И с неистовством искал новую партнершу. Она же хотела попробовать. Перед встречей она скинула мне фото и я сразу ее

— Да как вы мне все, блять, дороги! Я вообще спокойный и сдержанный, вывести меня из себя довольно проблематично. Но если у кого-то получается, то всё, тушите свет. Абсолютно неконтролируемая ярость застилает мне глаза и заставляет говорить и делать то, о чём я потом буду очень сильно жалеть. Раздался звон битого стекла. Это упал со стола стакан, когда я под отборный трёхэтажный мат уебал по нему кулаком. — Успокойся, — с металлом в голосе сказала матушка. Слово «успокойся» подействовало как красная тряпка на быка. Как будто кто-то кинул ментос в колу, пытаясь остановить извержение из бутылки. — Иди нахуй! Повисла мёртвая тишина. Я впервые так сильно сорвался на мать. — Рот закрой, щенок! Батя. — Немедленно извинись перед матерью! Его ебало побагровело. Да, именно ебало. В ту секунду лицом «это» назвать было сложно. — Пусть ебло для начала завалит и начнет следить за тем, какие помои из

Она всегда сидела у нашего подъезда. Обычная бабка: кофточка, тряпичная сумка, старые очки. Я помню бабу Аню с детства. Жила одна, мы никогда не видели кого-то из ее родственников, к ней не приезжали. Даже кошки у нее не водилось. Зато с самого утра она садилась у подъезда и так до самого вечера. Не вязала, не читала журналы, с остальными старушками особо не дружила. Никто бабу Аню не любил, потому что у бабы Ани был зычный голос и вечные советы. Выходит, скажем, из подъезда в воскресенье с утра, Миша, наш сосед. Он работал слесарем на ЗИЛе. Баба Аня ему кричит: «Мишка, за пивом, что ли? Не надо тебе, потом же водки напьешься. Погубит она тебя, дурака». Добродушный Миша отмахивается: «Что мне, кабану, будет?» Или мимо идет Света, красотка из второго подъезда. Мини, алая помада, черные туфельки на каблучках. Баба Аня ей: «Светка, на свиданку опять? С тем хмырем? Не надо, Светка, дурной

Розовый Mini Cooper затормозил у поляны на которой стоял старый бревенчатый дом, к дому дороги не было, только узкая тропинка. Из машины выскочила пышногрудая брюнетка в мини-юбке и покачивая бёдрами направилась к избушке. - Бабушка-Яга, ааа Бабушка-Ягаааа! - заголосила красотка. Кот Васька запрыгнул на подоконник, стал накручивать по нему пируэты и громко мурлыча, словно радуясь, призвал свою хозяйку к окну настойчивым: «Мряяяууу!». - Чему радуешься? Рано радоваться, - пробубнила Яга. Она рассматривала названную гостью и поглаживала рыжего Ваську, который извивался и терся о её костлявую руку. - Бабушка Яяяягаааа! - раскачивая в руке Айфон, надрывалась девушка, - Блин!!! Избушка, избушка! Повернись к лесу задом, а ко мне... - Ей! Нету у моей избы, ни зада, ни переда, ни курьих ножек! Начитались! Не ори, гусей мне распугаешь. Чегой надо-то? Заходь, осторожно, ноги о ступени не сломай! -

Весна наступила небывало рано, ещё в марте вытопив снег с лужайки вокруг дома. А в апреле уже и земля подсохла; к небу потянулась высокая густая трава. Фёдор Михайлович пятый год жил здесь, но не уставал дивиться, как сложно устроена природа. Вон лес вздымается в сотне метров — там снег по колено, только почернел. А возле его коттеджа на опушке прёт из-под земли буйное малахитовое торжество. Вон, стрекоза блеснула крыльями на солнце. Красота! Почистив крытый каменный мангал во дворе, Фёдор сложил поленья. Зажмурился, глядя на утреннее апрельское солнышко. Небо чистое, ни облачка. Разжёг. Принёс котелок и закрепил на крюк под крышей мангала. Долил воды — раньше бы сразу полный от колодца дотащил, но сейчас спина уже не та. Проще ещё одну ходку сделать, чем потом с поясницей маяться. Он вдохнул прохладный прозрачный воздух и подумал, что к мясной похлёбке хорошо бы водочки. Кажется, в

Карп попался бойкий — вырвался из рук продавца, грянул об кафельный пол и неистово замолотил хвостом под аквариумом в тщетной попытке уплыть из гипермаркета «Ашан» в родной пруд. Продавец сноровисто ухватил карпа рукой, стукнул его деревянной колотушкой, завернул в пакет и протянул Сергею Петровичу. — Что-нибудь ещё? — Э… нет. А где у вас тут зелёный горошек? — Тринадцатый ряд — бакалея, — бойко ответил продавец и обратил дежурную улыбку к пухлой даме, стоящей за ним. Не вовремя Лидочка, жена Сергея Петровича, вывихнула ногу, будь они прокляты эти лыжи! Вместо неторопливого пятничного вечера, с футболом и двумя бутылками пива, он получил длиннейший список покупок для завтрашнего званого обеда. Ожидались старшие Пальмеры, которым праздник не праздник без карпа в сметане, Ефросимов — ценитель салата «Уолдорф», и дочка Машенька с мужем и близнецами, которые всё сжуют, что им ни дай. У всех

Я умер не сразу. Наверное, поэтому я здесь. Говорю с вами. Делаю то, что делаю. Когда-то у меня было имя, которое я забыл, и профессия. Я работал журналистом и часто летал по стране… Вы знаете, как страшно оказаться в падающем самолёте? Сомневаюсь. Авиакатастрофы редко оставляют свидетелей. Я летел домой. Возвращался с Курильских островов, жителей которых потрепало землетрясение. Устроившись в кресле, набрасывал черновик статьи. Места хватило не всем: в Ан-72, кроме меня и моих коллег, летели беженцы. Один мужчина устроился на табуретке. Не помню, откуда она взялась. Три часа без происшествий. Под крыльями самолёта уже показалась земля, как вдруг я заметил, что по стеклу иллюминатора течёт маслянистая жидкость. Это заметили и другие пассажиры. Запаниковали, когда в салоне появились второй пилот и бортинженер, который открыл какую-то панель и стал возиться с лебёдкой. У него дрожали

Это продолжение рассказов Узы и Плакальщица Приземистая изба проступает из-за деревьев неожиданно, как выскочивший из засады кот. Сомкнутые ставни напоминают зажмуренные глаза, в приоткрытом дверном проеме только темнота. Кругом никаких признаков обжитости: ни ограды, ни поленницы, ни колодца, ни палисадника. Только дом, будто выросший среди леса сам по себе, неуместный и чужеродный. — Ну вот, — хмыкает Аза. — Я же сказала, что где-то здесь. Поднимаю голову: на всех соснах вокруг вырезаны спящие лица. То ли человеческие, то ли демонические, трудно понять. Узкие, печальные. Обманчиво-неподвижные. Кажется, стоит отвернуться, как они поднимают веки, чтобы наблюдать. — Ну и местечко, — говорю. — Думаешь, лучше бы Плакальщицу спрятали в аквапарке? — ехидничает Аза. Не отвечаю. Закатное небо над кронами постепенно окрашивается оранжевым. Кроссовки набрали влаги из мха и хлюпают на каждом

Бабку Нюру в детстве я любил, но побаивался. Полбеды, что рука у нее была тяжелой, и почти не беда, что изредка доставалось мне будто бы и без повода, не пойми, за что. Чуть не весь год бабка Нюра носила одну и ту же зеленую кофту и темно-серую юбку в выцветший черный крап. Зимой поверх кофты и юбки она напяливала темное пальто, больше похожее на заводскую телогрейку, а от ливней и мороси в любое другое время года защищалась дождевиком, мятым, полупрозрачным, с шуршащими полами и капюшоном. Волосы у бабки Нюры гладко прилегали к темени, стянутые на затылке коричневым гребнем. Глаза были красноватыми, будто воспаленными. Грудь бабки Нюры выглядела плоской и костлявой, а живот вздувался, точно под юбкой был спрятан мешок с тряпьем. - Ба, почему у тебя такое пузо? – удивленно спрашивал я. - Старая я, - не обижалась бабка Нюра. – Вот нутря от времени вниз и сбилась, как ватола в пододеялке.