Сколько себя помню, мне всегда снились странные и тревожные сны. Кошмары, насквозь пропитанные чувством отчаяния и безвыходности, преследуют меня уже больше двадцати лет, а их сюжеты неизменны. Сдаётся мне, я всегда знал, что существует объективная причина, по которой эти пугающие и порой безумные сновидения не оставляют меня в покое: нечто, уходящее корнями далеко в прошлое, в глубокие, покрытые беспросветным мраком уголки моей памяти. В своих страшных снах, я всякий раз оказываюсь в огромном тёмном помещении. Рисунки на его стенах размыты, а интерьер слишком часто меняется, чтобы как-то его охарактеризовать. Кроме меня внутри помещения находятся и другие люди. Их около двадцати. Среди них есть дети, взрослые и даже старики. Я знаю, что все мы – пленники в этом месте. Некоторые плачут и умоляют их отпустить, другие же напротив сосредоточены и сконцентрированы. Я изучал это место много

Снег оседает тяжелыми хлопьями на досках крыльца и носках моих ботинок. Оглядываюсь: машина по ту сторону ограды безразлично пялится фарами сквозь сгущающиеся ноябрьские сумерки, а за ней соседские домики, укрытые снежными шапками. Разноцветные заборы, старые дровницы, тянущиеся к выцветшему небу струйки дыма из печных труб. Окна почти везде занавешены. Скорее всего, мой приезд еще никто не заметил — значит, не поздно передумать. Тихонько уехать. Сказать, что так и не смог выкроить время. Звонко щелкает замок, и я вздрагиваю. Дверь со скрипом отворяется, в проеме видно Надю — лицо обрадованно-взволнованное, темные волосы небрежно собраны на затылке в пучок. — Чего встал? — говорит вполголоса, хватая меня за рукав, будто могу убежать. — Я услышала машину, сразу поняла, что ты! — Я просто… — Свалить хотел? Щас! Я тут одна отдуваться не собираюсь! Она затягивает меня внутрь, не оставляя

Я давно понял, что «взрослый» — это понятие эфемерное, условное. Были разные времена, и взрослыми тоже становились в разном возрасте. Да и по сей день ничего ровным счётом не изменилось: кто-то уже в четырнадцать лет идёт работать, чтобы прокормить младших братьев и сестёр, а кто-то и после сорока остаётся инфантильным глупцом, витающим в облаках. В своих отношениях со взрослостью я привык к регулярному обману. Вот, думаю, окончил школу, теперь взрослый. А затем поступаю на первый курс и тут же осознаю, что ничего толком не изменилось: я всё такой же оболтус. Потом начинаю жить один, и казалось бы, вот она, эта неосязаемая взрослость! Но тут дело доходит до готовки и снятия показания счётчиков, и вот я уже судорожно набираю номер мамы, чтобы узнать, как правильно заполнять страшные квитанции и где брать эту пресловутую красную воду для борща. Но все эти обманы кажутся теперь безобидными

Уезжали второпях. Тайка бросила в рюкзак коробку с гуашью и альбом, а кисточку забыла. Дома остался Плюшка, любимый оранжевый медведь, подаренный папой на десятый день рождения, и книга про единорогов, которую Тайка только собиралась прочесть. А самое обидное – новый велосипед. Почти такой же, как мамин, только чуть меньше. Тайка так ждала возможности покататься в городском парке вместе с родителями. Не на детском трехколесном и не на багажнике у папы, а со всеми наравне, как взрослая. А потом устроили бы пикник у фонтана, с бутербродами и мороженым, как прошлым летом. Но с утра пришел толстый человек в костюме, долго говорил на кухне с родителями. Тайка затаилась за дверью и по испуганным маминым вздохам сразу поняла, что речь идет о том, что тревожило семью уже несколько месяцев – о «ходе следствия». В «следствии» папа был главным свидетелем, Тайка знала об этом из подслушанных

Пряника Соне подарили на шестнадцатый день рождения. На самом деле Пряник был не пряником, а коржиком, то есть корги – порода такая. Клянусь, я в жизни не видел более нелепой собаки. Когда Соня возвращалась со школы, с ним случались припадки от счастья. Если ему кидали мячик, Пряник нёсся за ним, запинаясь за собственные лапы, и в конце концов кувыркался через голову. Соня смеялась, как ненормальная, и спрашивала его: «Пряня, ты дурак?», а он улыбался, по-дебильному высунув язык. Этого пса обожал весь двор. А теперь давайте хором зададим вопрос, который вертится у всех на языке. Три-четыре: «Если вы знали, что он такой неуклюжий, то зачем потащили его на катакомбы?!». Да потому что дурак тогда был не один только Пряник. Вы что, серьёзно ждёте от тупых подростков рациональных решений? Тогда нам казалось, что, совсем как в песне, «смерть – это то, что бывает с другими». Нам в голову не

Ранним утром поезд подполз к станции и остановился, напоследок пыхнув паром. Кеша спрыгнул на деревянную платформу, поправил на плече вещмешок и огляделся. Станция Медвежья Гора. Красноармеец, слыша название, воображал себе «медвежий угол». Не особо и ошибся. Деревянный вокзал с причудливой башенкой, платформа, а за ними — никакого города, лишь россыпь складов и бараков. А дальше к горизонту сплошь сосны. Станционный буфет только открывался. Сонная тетка раскладывала снедь. Кеша пригляделся: — Гражданочка, дайте пирожок! — Чегой? — Да вот тот! — А, «калитку». На здоровьички! Подивившись причудливому названию, Кеша купил забавный, открытый сверху пирожок со смородиной и стакан чаю. То и другое тепловатое, еще немного, и проще назвать холодным, — но умял и выпил единым духом. — А подскажите, мамаша, где тут у вас… сельсовет? — А тут вроде и не село, а поселок, и не один. Поселксовет?.. —

Монстр – это тот, у кого внутри что-то искажается, а затем неуклонно растёт до тех пор, пока не вырвется наружу в непропорционально большом виде. Нацуо Кирино Ремигиуш Вишневский жил на Калиновом уже третий год, но запомнил первый день так, словно он был вчера. Квартиру вместе с ванной и кухней заполняли груды коробок, цветы в горшках, сумки и пакеты, распиханные по углам без всякого порядка. Ремигиуш сидел с Эдитой в центре этого пандемониума, усталый до такой степени, что не мог даже разговаривать. Внезапно приоткрылась дверь, и в щели между ней и косяком возникла рожа хмельного люмпена. Голосом, которого не постыдился бы сам Химильсбах1, красноносый алкаш прохрипел: — Дадут пятьдесят грошей. Ну. Они переглянулись, не понимая, о чём речь, но наглый тип не уходил, требуя пятьдесят грошей на вино. Отклика не нашёл. Превозмогая усталость, Ремигиуш поднялся с кресла и выкинул его в

В самый разгар летнего сезона неожиданно пляжи всего лазурного побережья были закрыты на профилактику. На набережной, вглядываясь в море, толпились любопытные. Одни говорили, что ночью в море упал метеорит, другие уверяли, что проснулся подводный вулкан и кто-то видел, как огненный язык выплеснувшейся лавы лизнул ночное небо, третьи говорили о неизвестной подводной базе, подводном взрыве, четвертые несли околесицу о чем-то сверхъестественном, туманно объясняя невесть откуда взявшиеся сомнительные подробности о светящихся обломках, выброшенных ночью на берег. Но толком никто ничего не знал. Вдоль пляжей, по песчаной полосе залива, бродили патрули и сотрудники спецслужб. У самой кромки воды стояли подводники в алых и желтых скафандрах. Вдоль и поперек залива рыскали патрульные катера, на медленной упругой волне покачивались понтоны с телеметрическими установками. Люди вглядывались в море,

Чертяра окопался в крытом подвале возле дома и что-то надрывно орал на своем непонятном языке. — Ну и что с ним теперь делать? — вздохнул Хома. — Че-че, ваче, начальник! — осклабился Фрик. — Давай ему туда пару груш запустим? То-то будет взгревно! Хома нахмурился. Почесав лоснящуюся щеку, он с прищуром глянул на стоявшего невдалеке Борзого. Тот поигрывал ножом и краем уха прислушивался к воплям, доносящимся из дома. Поймав Хомин взгляд, пожал плечами: — Так-то шкет дело говорит. Сдался нам этот черт? — Сдался, — продолжал упорствовать Хома. — Сам посуди, он же неспроста там ныкается — чего-нибудь да знает. Будь не при делах, дрожал бы сейчас на пару со всем своим вшивым семейством. Борзый посмотрел на носки своих запылившихся берцев, пробормотал: — В том и загвоздка, командир, что с такими, как мы, либо дрожать, либо воевать. — Не умничай, — одернул его Хома. — Я и не умничаю. В любом

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Солнце уже скрылось за хрущевками с их посеревшими от времени стенами и церемониально развешанным на балконах бельем. Промозглый осенний ветер хлопал простынями и сбрасывал вниз носки, обрекая хозяев на бесплодные поиски в чреве стиральной машины. Гоша хоть убей не понимал, кому придет в голову что-то сушить на улице в середине ноября. Кутаясь в тоненькую куртку, он резво шлепал по раскисшей дорожке в направлении облупившегося двухэтажного дома. Хорошенько зачерпнув кроссовкой из грязной лужи, Гоша приоткрыл поросшую объявлениями дверь и просочился в подъезд. Тяжелый полиэтиленовый мешок в костлявых пальцах приятно позвякивал. Как единственный обладатель пусть жиденькой, но бороды, именно Георгий покупал на всех пиво и разноцветные коктейли. У Антохи с волосами на лице не задалось, а Таньке еще лет пять не продадут без паспорта — даром что ей через год