ТОЧКА

Темная комната

В тёмную комнату попадают истории, присланные читателями сайта.
Если история хорошая, она будет отредактирована и перемещена в основную ленту.
В противном случае история будет перемещена в раздел "Бездна".

Настроить сортировку

{sort}

Возможность незарегистрированным пользователям писать комментарии и выставлять рейтинг временно отключена.

79 мин. Темная комната LasNowa Сегодня, 00:56 Указать источник!

Глава 1. Чёрная иконка Артём нашёл приложение не в магазине. Потом это станет самой важной деталью, но в тот вечер он просто радовался, что нашёл его вообще. Он ждал маршрутку на остановке у рынка «Северный». Был конец сентября, ветер с Ишима гнал по асфальту пакеты и жёлтые листья, у ларька с шаурмой ругались два таксиста, и на остановочном павильоне, между объявлением о продаже гаража и рекламой ремонта стиральных машин, висел чёрный квадратный стикер. Без надписи. Только QR-код, белый на чёрном, и под ним от руки, маркером: «ТЫ ТОЖЕ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ, ГДЕ СТРАШНО?» Артём , которого все звали просто Тёма, был из тех людей, которые не могут пройти мимо такого. Ему было двадцать, ростом он был метр семьдесят три, русоволосый, голубоглазый, и на правой руке у него была татуировка: от кисти она поднималась сантиметров на десять по предплечью. Жил он с семьёй на Новой, 75. Работал Артём в пекарне: вставал рано, привык к запаху свежего хлеба и считал, что страшнее счёта за электричество в этом городе ничего не бывает. Он всё равно любил разбираться с телефонами, камерами и всякой техникой, поэтому и навёл камеру на код. Он открыл. Иконка встала на экран сразу. Чёрный круг, а в центре маленькая красная точка, как зрачок. Названия не было, оно появилось только при запуске: ТОЧКА . Приложение спросило разрешение на геолокацию, на камеру и на микрофон. Артём разрешил всё, потому что кто вообще читает эти окна. Потом на экране появилась карта Петропавловска, знакомая до последней улицы: река, железная дорога, гарнизон, парк Гагарина, длинные прямые проспекты, тонущие в частном секторе. Карта была пустой. А потом по ней прошла лёгкая рябь, как по воде, и на самом краю города, за железнодорожными путями, вспыхнула красная булавка. Никакой подписи. Никакого описания. Только координаты и мелкая серая строчка внизу: «Следующая точка через 6 дней 23 часа 59 минут». Артём хмыкнул, спрятал телефон и сел в маршрутку. Он не заметил, что весь остаток пути, минут двадцать, приложение делало то, чего никакое приложение делать не должно. Оно медленно, почти нежно, увеличивало масштаб, пока красная булавка не заняла весь экран. А потом так же медленно отъезжало назад. Раз за разом. Как дыхание. Как будто оно принюхивалось. Про «Точку» Артём слышал и раньше, как слышал про «Синего кита» и про «Красную комнату». Такие вещи в Петропавловске возникали каждый год: одни исчезали через месяц, другие жили годами в закрытых чатах и на форумах, передаваясь шёпотом от друга к другу. Но «Точка» была другой. О ней говорили так, как говорят о болезни, которой переболел чей-то знакомый. Про неё рассказывали все. Двоюродный брат одной, сосед по подъезду другого, одноклассник, охранник, парикмахер. И все рассказывали одно и то же. Приложение дарит тебе адрес. Ты едешь. Ты находишь на месте людей, живых или уже нет. И тех, кто «нашёл», потом не узнают. Через несколько дней Артём засел с друзьями в «Хантах», их любимой кальянной на Конституции. Маша, шумная, вечно с телефоном, вечно в пятидесяти кадрах от очередного видео для своего блога, крутила свой «айфон» и хвасталась: — Ребята, у меня сорок тысяч подписчиков. Сорок! Если мы снимем «Точку», нам все каналы выложат. Мы взорвём интернет. Ей было восемнадцать, она нигде не училась и вела блог под именем «Маша Ночная» с непременным чёрным лаком и хэштегом #зловещийказахстан. Жила она на Мира, в доме, где находится магазин «Бриз». Ростом она была примерно с Кирилла, с тёмными, почти чёрными волосами, острыми скулами, вечно облупленными губами и привычкой, когда нервничала, стучать длинными акриловыми ногтями по любой твёрдой поверхности. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. — Твой блог, — поморщился Кирилл, её парень, — это сплошные заброшки и чужие видео. Тебя убьют когда-нибудь. — Кира, ты у нас самый смелый в мире? Кирилл покраснел. Ему было двадцать, он работал в мебельном цеху, где делал мягкую мебель, и жил на Новой, 75, вместе с Артёмом и его семьёй. Своей машины у него не было. Ростом он был чуть ниже Артёма, слегка мускулистым, с длинными волосами до плеч, добрым, с мягким лицом, на котором любая эмоция читалась сразу. Он был из тех, кто выйдет вперёд, если нужно, но при этом обязательно испугается. — Я не боюсь, — сказал он. — Я просто не люблю рисковать без причины. — Причина есть, — Маша ткнула пальцем в экран, — сорок тысяч. — Мне в колледже рассказывали, — тихо сказала Настя, и все обернулись. Она сидела у окна, обхватив чашку с чаем обеими руками. Ей было восемнадцать, она училась на воспитателя в колледже Магжана Жумабаева и жила на Жамбыла Жабаева, 274. Анастасия , которую все звали Настей, была рыжей, ростом около ста пятидесяти сантиметров, может, чуть выше, с волосами, собранными в тугой хвост, и карими глазами, усталыми не по возрасту. Настя не любила пугалки: настоящее она уже видела. — Что рассказывали? — Артём подсел ближе, положил руку ей на плечо. Они встречались полгода, и он до сих пор ловил себя на том, что улыбается, когда она входит в комнату. — Что в прошлом месяце в морг привезли троих. Оттуда, с выезда. Не наши, из Костаная приезжали, кто-то из блогеров. Лица… — она замялась. — Сказали, опознавали по татуировкам. Только по татуировкам. Потому что лиц не было. Не сгоревшие, не разбитые. Просто… не было. Как будто их аккуратно, слой за слоем, кто-то снял. За столом стало тихо. Кальян булькнул, выпустив в воздух облако дыма, пахнущего арбузом. — Насть, ну ты чего, — Артём улыбнулся неуверенно. — Это ж легенды. — Это трое реальных людей на реальных столах, Артём. Он убрал руку. Помолчал. — У меня приложение, — сказал он наконец. Все посмотрели на него. — Какое приложение? Он вытащил телефон и положил на стол, экраном вверх. Чёрный круг. Красная точка в центре. Слова: ТОЧКА . Кирилл побледнел. Маша, наоборот, вспыхнула, будто ей подарили ключи от квартиры. — Покажи! На карте горела булавка. Под ней бежал таймер: 5 дней 4 часа 12 минут . Никакого текста. Только координаты, за путями, у самого края промзоны. — Я ничего не собираюсь делать, — сказал Артём. — Я скачал, потому что интересно. Хотите, удалим. — Не смей, — Маша схватила его за руку. — Ты понимаешь, что у нас точка? Настоящая? Про которую все знают? — Ты думаешь, это реально? — тихо спросил Кирилл. — Я думаю, — сказала Настя, и её голос был странно ровным, — что, если мы туда поедем, кто-то из нас не вернётся. Она не знала тогда, что ошибается. Вернутся все. Просто вернутся не такими. На следующий день Маша нашла в Телеграме закрытый канал «Точка. Отчёты». Его вели, по-видимому, те, кто когда-то ездил по точкам, и он был полон видео и голосовых. Она показала им это в машине, на парковке у «Магнума», пока Кирилл ел шаурму и делал вид, что ему не страшно. Большая часть отчётов была короткой и однотипной: фотографии заброшенных зданий, ночные съёмки, смех. Потом смех обрывался. Потом видео шли без звука, потом их не было вообще. Последний отчёт в ленте был датирован прошлым воскресеньем. Голосовое сообщение на четыре минуты. Автор: «Данияр К.» Маша нажала на воспроизведение. Сначала слышалось только дыхание. Мокрое, с хрипом. Потом голос, хриплый, мальчишеский, срывающийся: «Это Данияр. Я… я на месте. Мы нашли их. Ребята, тут… боже мой, тут люди. Они висят. Висят вдоль стены, как… как туши. Я не знаю, кто они. Лиц нет. У них нет лиц, у некоторых нет и рук. У одной девушки, у неё живот… он открыт, и внутри…» Голос захлебнулся. «Внутри у неё зубы. Сотни. Зубы вперемешку с внутренностями. Кто-то зашил ей живот, но нитки лопнули, и они сыплются… на пол, как… как горох. Они катятся мне под ноги. Я не могу… я не могу дышать, здесь пахнет, здесь так сладко пахнет…» Кирилл выключил запись. Его руки дрожали. — Хватит. — Там ещё две минуты, — сказала Маша. — Хватит, Маша! — Он рассказывает, что было потом. — Потом его не стало, — тихо сказала Настя. — Правда? Маша молчала. Потом кивнула. — Последние секунды он кричал. Просто кричал. И там, на фоне, слышно, как… как что-то шьёт. Как будто игла проходит сквозь ткань. Тихо-тихо. Чик. Чик. Чик. Она ткнула пальцем в экран, и запись включилась снова, ровно с того места. Из динамика полился крик, и под ним, на самом краю слышимости, действительно раздавалось тонкое, методичное: чик… чик… чик… Все четверо сидели в машине и слушали, как умирает человек, которого они никогда не видели. Когда запись оборвалась, Кирилл открыл окно и его вырвало прямо на асфальт. — Мы не поедем, — сказал он, отдышавшись. — Никто никуда не поедет. Артём молчал. Он смотрел на свой телефон. Таймер сменил цифры. 3 дня 19 часов. И ему казалось, что булавка на карте стала чуть больше. Глава 2. Пятница Решение приняли не сразу. В понедельник Кирилл сказал «нет». Во вторник Настя сказала «нет». В среду вечером Маша выложила в блог сторис с чёрной иконкой и подписью «скоро», и к утру у неё было сорок тысяч четыреста просмотров, и нет, она не остановится. В четверг Артём сказал себе, что просто съездит посмотреть. Один. В пятницу утром выяснилось, что он не один. Он проснулся в квартире Насти на Жамбыла Жабаева, 274, с ощущением, что всю ночь кто-то стоял у кровати. Насти рядом не было. Она вышла в ванную, шумела вода, и он слышал, как она напевает что-то без слов, тихо, ровно. Потом он взял телефон, и тот был тёплым. Не как после зарядки, а как живая ладонь. На экране светилась «Точка». Булавка. Таймер: 00:00:00 . А под таймером появилась новая строка, которой раньше не было: «Вас четверо. Приезжайте все». Артём смотрел на это минуту. Потом сел, стёр слова пальцем. Они вернулись. В ванной шумела вода. Настя, всё ещё не выходя, вдруг замолчала. — Артём? — позвала она. — Ты видел мой телефон? — Нет. Что там? — У меня новое приложение. Я его не ставила. Она вышла, вытирая волосы, с телефоном в руке. Он посмотрел на экран: чёрный круг, красная точка, надпись ТОЧКА . А внизу: «Вас четверо. Приезжайте все». Она подняла на него глаза. Серые, испуганные. — У Маши и Кирилла тоже, — сказала она. — Только что писали. У обоих. Они встретились у подъезда на Новой, 75, где Кирилл жил вместе с Артёмом и его семьёй. Маша приехала на такси от своего дома на Мира, а для остальных Артём заказал отдельное такси, чтобы ехать всем вместе. Октябрьской стужи ещё не было, но по земле уже шёл холод, и дыхание вырывалось изо рта белыми клубами. Небо над Петропавловском было чёрным, безлунным, только вдалеке на путях горели красные огни вокзала. Никто не хотел ехать. И все четверо стояли у подъезда, ожидая такси. — Почему мы это делаем? — тихо спросила Настя. Ей никто не ответил, потому что ответа не было. Просто телефон в кармане был тёплым, и в голове была странная лёгкость, будто кто-то тихонько подталкивал: иди, иди, иди. Кирилл сел на переднее пассажирское сиденье рядом с водителем. Он был бледный, губы сжаты в линию. Маша и Настя сели сзади, Артём между ними. В салоне пахло бензином и дешёвой ёлочкой, свисавшей с зеркала. Играло тихое радио, «Хит FM», какая-то попса, и от неё почему-то было ещё страшнее, чем от тишины. Они выехали на проспект Жумабека Ташенова, миновали спящий центр, драмтеатр, площадь, пустые витрины. Город лежал под ними, как большая, сонная, равнодушная собака. Поворот на путепровод. Огни. Ещё поворот. — Ребят, — вдруг сказал Кирилл. — Если что, просим водителя развернуться. Сразу. Никаких «давайте ещё чуть-чуть». Договорились? — Договорились, — сказал Артём. — Слово дайте. Они дали слово. Все четверо. Каждый из них потом вспоминал этот миг и думал: вот здесь. Здесь ещё можно было повернуть. Они переехали железнодорожные пути у старого переезда. Шлагбаум был поднят, будка пуста. Лампочка над ней мигала, и в её жёлтом свете на мгновение показалось, что внутри кто-то сидит. Неподвижно, с опущенной головой. Водитель притормозил. — Вы видели? — Что? — Там человек. Маша навела камеру. На экране была пустая будка, и только тень на стене шевелилась в такт мигающей лампочке. Тень человека, которого не было. — Поехали, — сказала Настя. — Просто поехали. Дальше дорога шла через промзону: серые склады, бетонные заборы, пустые площадки, куда Кирилл когда-то ездил за фурнитурой и тканью вместе с коллегами. Дорога превратилась в узкую грунтовку, заросшую по краям полынью. Фары такси выхватывали из тьмы кусты, столбы, покосившиеся ворота. Где-то далеко лаяла собака. Потом замолчала. Вдруг такси ударилось обо что-то мягкое. Кирилл вскрикнул. Водитель резко затормозил, и такси встало. В тишине все слышали, как тикает остывающий двигатель. — Что это было? — Собака, — выдохнул водитель. — Кажется, собака. — Ты её сбил? — Я не видел. Она просто… просто была на дороге. Все замолчали. Потом Артём открыл дверь. — Я посмотрю. — Не надо, — Настя схватила его за рукав. — Я быстро. Он вышел. Холод обдал лицо. Земля хрустела инеем. В красном свете задних фар виднелось пятно на дороге, тёмное, бесформенное. Артём подошёл ближе и включил фонарик. Это действительно была собака. Большая, лохматая дворняга, серая, с рваным ухом. Но она не была сбита. Её живот был вспорот от грудины до паха, аккуратно, ровной линией, как по ниточке. Внутренности лежали рядом, сложенные в тазик из её собственных рёбер, и в этих внутренностях, в сером месиве кишок и красных лоскутах, лежали зубы. Человеческие зубы. Не два и не три, а сотни, десятки горстей, свалянные в комки слизи и жира. Они блестели в свете фонарика, как рассыпанные жемчужины. Живот зашили. Чёрной толстой нитью, крупными стежками, наспех. Только нитка не держалась: зубы давили изнутри, стежки лопались, один за другим, с влажным звуком чик… чик… чик… Артём не мог оторвать глаз. Собака подняла голову. Она была жива. Из её пасти, с вывалившимся языком, тянулась длинная нить слюны, а глаза, мутные, залитые белым, смотрели прямо на него. Она поскуливала тонко, по-щенячьи. И потом пасть открылась чуть шире, и оттуда вывалился ещё один зуб. Человеческий, коренной, с пломбой. Артём отшатнулся. Его вырвало прямо на дорогу, на её шерсть. — Артём! — Настя выскочила из такси, схватила его за плечи. — Что там? Что? — Не смотри, — хрипел он. — Не смотри, не смотри… Но она уже смотрела. Она уже видела, как умирают, и думала, что привыкла. И всё равно закрыла рот ладонью и отвернулась. — Кто-то это сделал, — прошептала она. — Кто-то сделал это специально. Это… это метка. Из такси донёсся голос Маши, тонкий, с истерическими нотками: — Я снимаю. Это надо снять. Господи, это надо… — Выключи, — рявкнул Кирилл. — Кира, это же контент! — Выключи, сука! Она выключила. В наступившей тишине они услышали, как что-то тихо стучит по крыше такси. Тук. Тук. Тук. Как дождь, только дождя не было. Они подняли фонарики. С неба падали зубы. Мелкие, белые, редкие. Один упал Кириллу на плечо. Другой звякнул о капот такси. Третий покатился по земле и остановился у ботинка Артёма. Артём наклонился и, сам не понимая зачем, поднял его. Зуб был тёплым. И вдруг далеко, за складами, за забором, за тьмой, тихо и очень чётко зазвучал детский смех. Глава 3. Комбинат Они не повернули. Никто потом не мог объяснить, почему. Маша говорила: «Мы уже были слишком близко». Кирилл говорил: «Я дал слово, что развернусь, и не развернулся, и это моя вина». Артём молчал. Настя тоже. Правда в том, что всё это время «Точка» вела их, как вода ведёт лист по течению. В голове у каждого стоял тихий, ласковый голос без слов, и он говорил: ещё чуть-чуть, вы почти пришли . Дорога кончилась бетонным забором. Огромным, серым, с разломом посередине, в который могла пройти легковая машина. За разломом стояло здание. Холодильный комбинат номер три. Так значилось на ржавой табличке, вбитой в землю у ворот. Построили в пятидесятых, когда весь север Казахстана кормил страну зерном и мясом. Потом комбинат закрыли, потом растащили на металл, потом про него просто забыли. Он стоял на краю промзоны, длинный, низкий, приплюснутый, как гигантская коробка, забытая на краю поля. Окна выбиты. Стены в ржавых потёках, будто их годами поливали кровью. Над воротами главного цеха висели остатки надписи, из которой уцелели три буквы: «…ОЛОД» . Возле забора стояли машины. Синяя «Лада Гранта» с открытой водительской дверью. Тёмный «Прадо» с погашенными фарами. Серый «Приус», у которого моргал ближний свет, будто в аккумуляторе доживал последние минуты. — Здесь люди, — выдохнул Кирилл. — Смотрите, здесь люди. — Это ничего не значит, — сказала Настя. — Это значит, что мы не одни. — Это значит, — тихо сказал Артём, — что они приехали раньше. Артём вышел из такси. Маша шагнула следом, не выпуская камеру. Они подошли к «Ладе». Дверь была распахнута, внутри горел салонный свет, жёлтый и тусклый. На водительском кресле лежала куртка, аккуратно сложенная, как в магазине. На сиденье рядом бутылка воды, нетронутая, с холодной росой на стекле. Как будто хозяин вышел на минуту. На земле, у колёс, лежали телефоны. Шесть штук. Разбросанные полукругом, экраном вверх. Все включены. Все показывали одну и ту же карту: Петропавловск, красная булавка, таймер, застывший на нулях. Маша присела и подняла один. На экране была трещина, и по ней стекала капля. Красная, густая. Она не сразу поняла, что это кровь. Кровь не с телефона. Кровь на телефоне. Экран был мокрым и тёплым, и на стекле, чётко, как на дактилоскопическом отпечатке, виднелся след пальца: большой палец, с частью ногтя. — Он… — Маша хотела что-то сказать, но голос сорвался. — Кто-то держал его… после… Она уронила телефон. Тот упал на землю экраном вниз и почти беззвучно, но в тишине показалось, что грохнуло. И в ответ из недр комбината, из чёрной пасти открытых ворот, донёсся звук. Долгий. Тянущийся. Влажный. Как будто кто-то очень большой, и очень терпеливый, и очень голодный, медленно втянул воздух сквозь мокрые зубы. Потом всё стихло. Кирилл схватил Машу за руку. — Уходим. Слышишь? Прямо сейчас. — Да, — сказала она. Голос дрожал. — Да, да, идём. Они повернулись к такси. Но багажник такси был открыт. Все четверо остановились. Никто из них его не открывал. Багажник был закрыт, они точно помнили. А сейчас крышка стояла поднятой, и внутри, среди пустой запаски, инструментов и старой куртки, лежало что-то белое. Артём шагнул ближе, стараясь не смотреть, и посмотрел. Это была рука. Женская, тонкая, с аккуратным маникюром, вишнёвым лаком, точно таким, какой любила Маша. Рука была отрезана ровно по запястью. Кожа на ней была содрана перчаткой и висела рядом, лоскутом, как снятая перчатка. А на голых мышцах чёрными нитками, крупными стежками, были вышиты слова. Настя подошла и прочитала вслух дрожащим голосом: — «Вас четверо. Заходите». Все замерли. Над их головами, на железной балке ворот, что-то шевельнулось. Осыпалась ржавчина. Тонкая, едва слышная, потекла вниз, на землю. И тогда, впервые за всю ночь, в тишине раздался голос. Тихий. Ласковый. Женский. Идущий отовсюду и ниоткуда сразу. «Проходите. Все уже собрались». Маша закричала первой. Ворота цеха, тяжёлые, железные, с грохотом раскрылись сами. Изнутри пахнуло сладким, густым, гнилым запахом переспелых фруктов и разогретого мяса. В глубине, во тьме, двигались тени. И где-то там, далеко, в бесконечном чреве комбината, отчётливо, ритмично, размеренно затикало, как часы: чик… чик… чик… Книга первая. Красная булавка Глава 4. Мясной цех Кирилл добежал до такси первым. Он рванул дверь, упал на сиденье и повернул ключ так, что чуть не сломал его в замке. Двигатель чихнул один раз, коротко, жалобно, и умер. Панель приборов загорелась всеми огнями сразу, желтыми и красными, как новогодняя гирлянда, и тут же погасла. — Давай! — Маша упала рядом, хлопнув дверью. — Давай, Кира, давай! Он повернул ключ снова. Тишина. Артём с Настей ввалились на заднее сиденье, и в салоне на мгновение стало совсем темно: погасли даже лампочки под потолком. Только красный огонёк магнитолы продолжал светиться, хотя радио никто не включал. Из динамиков, очень тихо, шёл голос диктора «Хит FM», но слова были не те. Диктор говорил медленно, по слогам, с влажным придыханием, и Артём разобрал: «…всем-участ-ни-кам… при-ят-но-го… ап-пе-ти-та…» Кирилл ударил по магнитоле кулаком. Она замолчала. И тогда они услышали снаружи: шлёп. Влажно, мягко, будто кто-то приложил к стеклу кусок сырой печени. На заднем окне, с той стороны, медленно проступил отпечаток ладони. Красный. Детский. Пальцы маленькие, кривые, растопыренные. Он не стёк вниз, а остался, и рядом с ним, через секунду, появился второй. Шлёп. Потом третий, на боковом окне. Четвёртый на лобовом. Пятый. Десятый. Ладони прижимались к стеклу со всех сторон, детские и взрослые, большие, с обкусанными ногтями, женские, с длинными акриловыми ногтями. Со всех сторон, будто вокруг такси собралась целая толпа, которая не хотела ничего, только прикоснуться. Только вот никого там не было. Фонари Кирилла, зажжённые от аккумулятора запаса, показывали пустую землю, пустой снег, пустой бетонный забор. Ладони появлялись из воздуха. — Господи, — шептала Настя. — Господи, господи, господи. На лобовом стекле, изнутри, там, где дыхание четверых сложилось в белёсую плёнку, чья-то невидимая рука медленно, с нажимом вывела пальцем слово: ЗАХОДИТЕ Кирилл закричал. Нечленораздельно, по-звериному. Он дёрнул ручку двери, и дверь распахнулась, хотя только что была заперта. Он выпал на землю на четвереньки, оглянулся. Маша уже выскочила с другой стороны, тащила за собой оператор-штатив, будто он мог её защитить. Артём вытаскивал Настю. Сзади, там, откуда они приехали, дорогу закрывала стена тьмы. Не ночной тьмы. Гуще. Как будто кто-то задёрнул шторы. Она медленно надвигалась, и в ней шевелилось что-то тонкое, как нити. — Туда! — заорал Артём. — В здание! — Ты с ума сошёл? — Туда, там свет! Действительно: в проёме главного цеха, там, где секунду назад была чернота, горела одна лампочка. Голая, жёлтая, на длинном шнуре. Она качалась, отбрасывая на бетон дрожащий круг света. Как маяк. Они побежали. Все четверо, не разбирая дороги, через пролом в заборе, через двор, заросший полынью. Под ногами хрустело: сначала они думали, что это лёд. Потом Маша посветила фонариком вниз и увидела, что вся земля усыпана зубами. Их было так много, что казалось, будто двор присыпан крупной солью. Они вбежали в ворота, и ворота с грохотом захлопнулись за их спинами. Первым делом их накрыл запах. Это была не гниль. Гниль они бы вынесли. Это был запах сладкого, тёплого, разлагающегося мяса, смешанный с запахом дешёвых духов и палёного волоса, как в парикмахерской, где сожгли клиента. Он забивался в нос, оседал на языке, и Настя, стоявшая у самой двери, согнулась пополам и выблевала на бетон чай, шаурму и всё, что было в желудке. — Дыши ртом, — прохрипел Артём. — Ртом, слышишь? Но вдыхать ртом было ещё хуже, потому что запах становился вкусом. Они стояли в огромном зале. Высота потолка метров двенадцать, по нему тянулись рельсы для подвесных тележек, ржавые, липкие от какого-то тёмного налёта. С рельсов свисали крюки. Мясные крюки, тяжёлые, с изогнутыми жалами, и было их сотни. Большая часть пустовала, покачиваясь на невидимом ветру и звеня тонко, как колокольчики. Но на некоторых висели люди. Лампочка, качавшаяся над входом, начала медленно раскачиваться сильнее, и свет прыгал по залу, выхватывая из тьмы отдельные картины, которые потом преследовали каждого из них всю жизнь. Первый труп висел у самой двери, на уровне глаз, и Маша упёрлась в него лбом, не сразу поняв, что это. Мужчина, лет тридцати, крупный, в разорванной толстовке с надписью «Астана Арлан». С его лица кожа была снята полностью, вместе с губами и веками, и на обнажённых мышцах жутко белели зубы, слишком много зубов, по пятьдесят-шестьдесят в каждой челюсти, вбитых, как гвозди. Глаза он ещё имел, но веки исчезли, и они смотрели в потолок круглые, вылупленные, красные от лопнувших сосудов. Маша не закричала. Она тихо, очень тихо, сказала: «Ой», и села на бетон. Кирилл поднял её, обхватил за плечи, но и сам едва стоял. — Не смотрите, — шептал он. — Просто не смотрите. Нам надо уходить. — Нам некуда уходить, — тихо сказала Настя. Ворота были закрыты. Не заперты, а закрыты навсегда: там, где секунду назад были створки, теперь стояла сплошная стена ржавого железа, гладкая, без единой щели, без ручки. Артём ткнул в неё фонариком и заметил, что металл тёплый. Как кожа. — Ладно, — сказал он хрипло. — Ладно. Значит, ищем другой выход. Все вместе. Держимся за руки. Никто не отходит. Они взялись за руки. Ладони у всех были ледяные и мокрые. И пошли вдоль рельсов, вглубь цеха, в полосе света от единственной раскачивающейся лампочки. Их было девять. Они считали. Сначала одного, потом второго, потом всех. Каждое тело было подвешено на своём крюке аккуратно, с расстоянием ровно в метр, как экспонаты. Ни хаотичности, ни спешки. Кто-то делал это медленно, с любовью, как работают над коллекцией. К большому пальцу правой ноги каждого была привязана бирка. Картонная, серая, на бечёвке. Как в морге. На бирке чёрным маркером были написаны имя, дата и время. Настя, у которой руки не переставали делать привычное, наклонилась, подняла бирку ближайшего и прочитала вслух: — «Кайрат М. 3 сентября. 23:40». — А тот? — прошептал Артём. — «Динара Б. 3 сентября. 23:40». — Они приехали вместе. — «Данияр К. 14 сентября. 01:15». Все замолчали. Данияр К. Тот, чей голос они слушали в машине на парковке «Магнума». Его тело висело чуть дальше, четвёртым в ряду. Он был коротко острижен, невысокий, крепкий. На нём была та самая чёрная куртка, в которой, по описаниям, он уехал из дома. Куртка была разрезана вдоль на спине, и по обе стороны выступали рёбра, белые, как вымытые кости, и вместо лёгких между ними были аккуратно уложены пластиковые коробочки. Красные, с надписью «Kaspi Gold». Пустые банковские карточки. Десятки. — Зачем, — прошептала Маша. — Зачем ему в грудь карточки? Кирилл закричал. Нечленораздельно, по-звериному. Он дёрнул ручку двери, и дверь распахнулась, хотя только что была заперта. Он выпал на землю на четвереньки, оглянулся. Маша уже выскочила с другой стороны, тащила за собой оператор-штатив, будто он мог её защитить. Артём вытаскивал Настю. Дверь водителя была распахнута, а самого водителя нигде не было. На сиденье остались только ключи. Данияр не имел лица. Лицо было снято полностью, аккуратно, слоями, и на месте лба и носа блестела мокрая красная масса. Но рот, зашитый, тот самый рот, из которого этой ночью вылезали белые нити, был цел. Чёрные крупные стежки, разорванные изнутри, расходились в стороны, а из щели тянулись тонкие белые нити, живые, тянущиеся к потолку. Они шевелились сами по себе, ощупывая воздух, как усики. — Он… — Кирилл не договорил. Данияр открыл глаза. Это было хуже всего. Потому что глаз у него не было. Веки, которых тоже не было, не двигались. Но что-то в его лице, в застывшей красной маске, вдруг сдвинулось, как если бы под мышцами сидел ещё один человек, и этот человек открыл глаза. Все четверо ощутили на себе взгляд. Рот Данияра раскрылся, и нити вывалились наружу. Голосом, который они слышали в записи, тонким, мальчишеским, надломленным, что-то произнесло: — Здесь… так сладко пахнет… — Назад! — заорал Кирилл, и все шарахнулись. Тело качнулось на крюке и замерло. Нити втянулись обратно в рот. Тишина. Маша, всхлипывая, нацелила камеру. — Я записываю, — шептала она. — Я всё записываю, я запишу, пусть все увидят… — Маша, убери телефон. — Нет. Нет! Это доказательства. Кто-то должен знать, что мы… Экран телефона показывал зал. Сотни крюков, свисающие тела, красные блики. И на экране, в отличие от реальности, было видно то, чего не видели глаза. Между телами, в промежутках между крюками, стояли фигуры. Высокие, тонкие, полупрозрачные. Они ничего не делали. Они просто стояли и смотрели на живых. Маша заметила это позже всех. Она перевела глаза с экрана на настоящий зал: пусто. Снова на экран: фигуры на месте. Ближе. Ещё ближе. Вот одна стоит уже рядом с ней, прямо за плечом, и не лицо у неё, а пустая кровавая маска, и рот шевелится, беззвучно шепча одно слово, которое Маша прочитала по губам. Скоро. Она уронила телефон. Он ударился о бетон, и звук прошёл по залу, как выстрел. Впереди, в самой глубине, на пятом крюке слева, вдруг что-то зашевелилось. Это была девушка. Совсем молодая. Ей могло быть двадцать. Она висела на крюке, проткнувшем её под лопатками, и вся спина была в чёрных, склеившихся от крови волосах. Её лицо было почти цело, с него сняли только нижнюю часть: подбородок, челюсть, губы. Осталась верхняя половина лица. Глаза, раскрытые, огромные, серые. Лоб. Брови. И под всем этим, там, где должен быть рот, зияла красная яма, в которой шевелилось нечто длинное и мокрое. Язык. Он вывалился на грудь, тонкий, почти до пупка, и двигался вверх-вниз, вверх-вниз, как змея на нитке. А глаза, залитые слезами, смотрели на них. — Господи, — Настя бросилась вперёд. — Она жива. Она жива! — Настя, не подходи! — Она жива, Артём! Нас учили первой помощи, я… Она подбежала. Обхватила ноги девушки, подтянула вверх, пытаясь снять с крюка. Тело было горячим, живым, и от него шёл пар. Девушка дёрнулась, затрепетала. Изо рта, вернее, из красной ямы вместо рта, вырвался звук: не крик, а хлюпающий свист, будто из рваного мяча выходил воздух. Сгусток крови упал Насте на кроссовку. — Тихо, тихо, я тебя сниму, потерпи, тише, — бормотала Настя, и слёзы катились у неё по щекам. — Как тебя зовут? Не говори, не говори, покажи мне… покажи… Язык девушки перестал двигаться вверх-вниз. Он медленно поднялся. Вытянулся. И указал вверх, на потолок, тонким мокрым кончиком. — Наверх, — прошептал Кирилл, и голос у него сорвался. — Она показывает наверх. Все подняли фонарики. Там, под самым потолком, на переплетении рельсов и труб, что-то висело. Сначала показалось, что это ещё одно тело, только очень большое и очень длинное, свёрнутое в клубок. Оно было красно-белым, влажным, перевитым как канат. Оно едва заметно дышало. Потом из клубка медленно, как из кокона, вытянулась рука. Глава 5. Портной Он спустился без звука. Никто не увидел, как он двигался. Только что клубок висел под потолком, и вот уже он стоит посреди цеха, между двумя рядами повешенных, выпрямившись во весь рост, и потолок словно ушёл вверх, чтобы дать ему место. Три метра. Может, больше. Первое, что они увидели, было его тело. Сначала им показалось, что оно ободрано, потому что не было кожи, но нет: оно никогда и не имело кожи. Оно было сплетено. Тысячи, десятки тысяч человеческих сухожилий, белых, красных, розовых, желтоватых, скручены в жгуты, сплетены косами, стянуты узлами, как корабельный канат. Под этой плетёной броней ходили волны, будто под ней ползали крупные, сытые черви. Грудная клетка напоминала клетку из чужих ребер, вплетённых в общий узор, и каждая косточка была подобрана так тщательно, что казалось, у него до сих пор бьётся сердце в каждой. Руки свисали до пола. Длинные, тонкие, неестественно гибкие, с лишним суставом посередине предплечья. На каждой руке было по семь пальцев. Каждый палец заканчивался не ногтем, а иглой: тонкой, чёрной, изогнутой, как хирургическая, длиной в ладонь. Из ушка каждой иглы тянулась нитка, и нитки шевелились сами по себе, ощупывая воздух. Голова была маленькой. Слишком маленькой для такого тела. Круглой, детской, сидящей на длинной шее из перекрученных жил. Но лицо у неё было чужим. Оно было натянуто, как маска: чья-то кожа, светлая, с пигментными пятнышками, обтягивала череп неровно, с разрывами и складками. Глаза, два, не совпадали: левый выше правого, оба разного размера, оба человеческие, оба выпучены и никогда не моргают. Они были вставлены в череп грубо, с обрывками жил, как пуговицы в тряпичную куклу. На щеке, у левой скулы, кожа была надорвана, и из разрыва сочилась тёмная слизь. Он улыбался. Рот, крошечный, детский, был растянут до ушей, но не двигался. А в груди, между переплетённых рёбер, раскрывалась вторая пасть. Вертикальная. Мокрая. От ключиц до пупка. Внутри, в багровой глубине, сидели ряды зубов, разных, чужих, вбитых вперемешку: резцы, клыки, коренные с пломбами, детские молочные, золотые коронки. Тысячи. Они шевелились, скрежетали, перетирали что-то. Между ними висели клочья мяса и волос. И из этой пасти пахло. Сладко. Переспелым. Мёртвым. — Портной, — выдохнула Маша, и никто не спросил, откуда она знает это слово. Существо повернуло к ним маленькую детскую голову. Треснула кожа на щеке, разорвавшись ещё немного. Из разрыва вытекла тёмная капля и упала на бетон. Оно смотрело на них, на четверых, и во взгляде было что-то, чего они не ожидали: не голод, не ярость, а тихое, вежливое любопытство. Так смотрит мастер на новую партию материала. — Наконец-то , — сказал Портной. Голос был женским, ласковым. Тем самым, что говорил им у ворот. — Я вас так ждал. Проходите. Раздевайтесь. Я подберу вам лица. Кирилл заорал и швырнул в него монтировку. Она была у него в кармане куртки, единственное оружие, которое он взял из машины. Железка пролетела метра три и ударила Портного в грудь, в самую пасть. Пасть сомкнулась, перемолов металл с хрустом, как сухарик, и выплюнула обломки на бетон. — Невежливо , — укоризненно произнёс Портной. Руки его пришли в движение. Девушка на крюке дёрнулась и захрипела. Настя, которая всё ещё держала её за ноги, отскочила: тонкие иглы прошли в сантиметре от её лица, воткнулись в грудь висящей, в живот, в горло. Игла с нитью проходила сквозь плоть, как сквозь ткань, легко, без усилий. Одна, вторая, третья. Нитки натянулись. Девушка забилась, её красная яма рта вскрикнула булькающим, влажным, отчаянным звуком. Портной пошёл. — Нет! — закричала Настя. — Нет! — Не мешай, милая , — сказал он. — Я закончу и займусь вами. Иглы работали быстро. Чик-чик-чик. Они стягивали края красной ямы там, где был рот. Тянули нитки. Чик. Ещё стежок. И рот девушки, тот единственный кусочек её жизни, что ещё шевелился, начал закрываться. Сшиваться. Нитка входила в живую плоть, тянулась, затягивалась, стежок за стежком. Тело билось на крюке, глаза, серые, огромные, лезли из орбит. Артём стоял и не мог двинуться. Пасть в груди Портного раскрылась ещё шире. Скрежет зубов заглушил всё. Существо наклонилось, длинной шеей потянулось к животу девушки, и пасть вцепилась в её живот. Брызнуло. Кровь окатила пол и Настины ноги, тёплая, густая. Портной жевал, урчал, из его пасти свисали красные ленты, и на ленты падали зубы, чужие, которые тут же, на глазах, вплетались в узор его тела. Когда он поднял голову, девушки не было. Крюк был пуст, только болтался в воздухе кусок тонкой цепочки с кулоном, маленьким серебряным полумесяцем. — Вкусная , — мечтательно сказал Портной. — Молоденькая. Но кричит слишком много. Он повернулся к ним. — А теперь вы. Настя, стоявшая на коленях в луже крови, издала тонкий звук, похожий на смех. — Бежим! — рявкнул Артём. Они бежали, как никогда в жизни. Кирилл подхватил Машу, у которой подкосились ноги. Настя вцепилась в руку Артёма. Позади шёл Портной, неторопливо, вальяжно, с влажным чавканьем, и иглы на его пальцах цокали по бетону: чик-чик-чик. Между рядами повешенных, мимо крюков, качающихся, как маятники, мимо тела Данияра, которое повернулось им вслед, мимо чёрных шарообразных теней, что плыли по стенам. Впереди, в дальнем конце цеха, тускло светился прямоугольник двери. Артём ударил в неё плечом. Дверь распахнулась, и они вывалились в коридор. — Закрывай! Кирилл навалился на створку. Замка не было, только ржавая цепь с крюком. Он накинул цепь на скобу за секунду до того, как с той стороны раздался удар. Не сильный. Почти вежливый. Стук в дверь. — Откройте, пожалуйста , — прозвучал ласковый женский голос. — Мне так неловко, что вы боитесь. Я никогда не делаю больно. Совсем чуть-чуть. Сквозь щель между створками просунулась игла. Тонкая, чёрная, блестящая. Она нащупала цепь и осторожно, как хирург, начала выковыривать звено за звеном. — Бежим, бежим! Глава 6. Ателье Коридор тянулся в обе стороны, узкий, с низким потолком, выложенный грязно-белым кафелем, треснувшим и покрытым бурыми потёками. Вдоль стен шли двери. Тяжёлые, стальные, с рычажными затворами: двери холодильных камер. На каждой висела табличка: «Камера №1», «Камера №2», «Камера №3». Цифры были написаны от руки, красным. Они бежали налево, потому что справа коридор обрывался в темноту, из которой веяло холодом. — Куда мы? — задыхалась Маша. Кирилл нёс её на спине, и её ноги болтались, как у куклы. — Куда-нибудь. Главное — вон отсюда. За их спинами раздался грохот. Дверь цеха вылетела с петель вместе с цепью и стеной, и в проёме показалось детское лицо в чужой коже. — Не бегайте , — весело позвал Портной. — У меня нет времени гоняться. У меня заказ. Он не побежал. Он пошёл, длинными, плавными шагами, и коридор сузился под ним, потолок опустился, стены сблизились, как складки живой кожи. Через два шага он был уже так близко, что они чувствовали запах из его груди. — В дверь! — крикнул Артём. Они ввалились в первую же камеру, распахнув стальную дверь. Артём рванул рычаг и закрыл её изнутри. Через долю секунды в металл ударило, раз, два, три. Иглы. Дверь загудела, вмятины пошли по ней, как круги по воде. Кирилл осторожно опустил Машу на пол. Она дрожала, кусая губы до крови. — Здесь холодно, — сказала Настя. Пар шёл у неё изо рта. Они огляделись. Это была не камера. То есть раньше была, но теперь здесь было что-то другое. Длинное помещение, метров тридцать, с потолком, обшитым сверкающим инеем. По стенам шли стеллажи, старые, стальные, из тех, на которых в советское время хранили мясо. Только теперь на них стояли не коробки. На полках, ровными рядами, лежали лица. Сотни. Снятые аккуратно, вместе с бровями и ресницами, растянутые на деревянных пяльцах, как ткань для вышивки. Каждое было подписано бирочкой. Мужские, женские, старые, молодые. Они лежали, как выкройки, с пустыми глазницами и открытыми ртами. Некоторые ещё влажные. Другие уже высохли, сморщились, потемнели. На дальних стеллажах лица превратились в прозрачные жёлтые пергаменты, хрупкие, как осенние листья. Между стеллажами стояли бочки. Железные, синие, с отпиленными крышками. Настя заглянула в одну и тут же отпрянула. Бочка была доверху полна глазами. Круглыми, скользкими, блестящими. Голубые, карие, зелёные, серые. Они смотрели на неё. Тысячи глаз, и все они, казалось, поворачивались. В соседней бочке лежали языки. В следующей зубы. В следующей пальцы. В следующей уши. — Что это за место? — прошептал Кирилл. — Мастерская, — выдохнул Артём. — Это его мастерская. Он говорил, как во сне. У него снова заболел зуб. Он слизнул что-то с губы: это была кровь. Он не помнил, когда прикусил язык. В конце камеры, у дальней стены, стоял длинный стол. Хирургический, стальной, с желобом по краям, и над ним висела большая лампа, как в операционной. Лампа горела. Свет падал вниз, на нечто лежащее на столе. Настя, которая думала, что уже видела худшее, шагнула ближе и остановилась. Это было тело. То есть несколько тел. Их сшили вместе. Торс одного мужчины, крупного, волосатого, был грубо пристёгнут чёрными нитками к тазу женщины. Ноги двух разных людей, одна смуглая, другая бледная, торчали из одного бедра. Три головы на одном туловище: одна мужская, другая женская, третья детская, очень маленькая, будто взятая от куклы. Руки, шесть штук, лежали вдоль тела, сшитые в локтях, разной длины, разного цвета. Швы были аккуратными. Профессиональными. Нитки лоснились от крови. — Это… — Маша зажала рот ладонью. Тело дёрнулось. Все три головы медленно повернулись к вошедшим. Глаза открылись одновременно, шесть глаз, разных цветов. Три рта, разного размера, раскрылись, и оттуда, хором, тремя голосами, мужским, женским и детским, донеслось: — Помоги… Настя закричала. Маша закричала. Кирилл прижался спиной к двери, и его вырвало. — Помоги… нам… больно… — шептали три рта, и из каждого стекала слюна с кровью. — Он… не даёт… умереть… помоги… убей… Одна из шести рук с трудом поднялась. Тонкая, женская. Она указала пальцем на потолок над столом. Там, в железной сетке, свисала связка ключей. Обычных, ржавых, на кольце. Рядом висел красный рычаг, какой бывает на старых аварийных выключателях. — Выход, — выдохнул Артём. — Там выход. Аварийный. Смотрите: за столом дверь. За стеллажами, в самой глубине камеры, действительно виднелась низкая железная дверца. Над ней горела красная лампочка. — Идём, — Артём потянул Настю за руку. — Идём. Быстро. — А они? — Настя не двигалась. Её лицо было мокрым. — Мы не можем… они же… — Настя. — Мы не можем их оставить… — Настя! — Артём схватил её за плечи. — Мы им не поможем! Слышишь? Он придёт, он уже здесь! Пошли! За их спинами дверь с воем прогнулась внутрь. Раздался скрежет, лязг, и на кафель посыпались куски штукатурки. Настя ещё раз посмотрела на сшитое тело, на три рта, шепчущих убей, убей, убей . Сглотнула. Достала из кармана маленькую зажигалку, которую таскала с собой всегда, для сигарет, которые «почти бросила». Подошла к столу. Наклонилась. И очень тихо сказала: — Простите. Она поднесла огонь к пропитанным кровью нитям. Нитки вспыхнули. Не сразу, но вспыхнули, одна за другой, голубоватым, чадящим огнём, и по швам поползли огоньки, и три голоса завыли. Долго. Страшно. Потом стихли. — Настя, — Артём потянул её. — Пойдём. Она шла как во сне. Дверь в конце камеры была узкой, заваренной по краям, но замок хлипким. Кирилл выбил его ногой. За дверью был короткий коридорчик с окном в конце: пыльным, зарешеченным, выходящим на задний двор. — Вон! Вон! Маша ковыляла на одной ноге, обнимая Кирилла за шею. Они добежали до окна. Настя ударила в решётку плечом, раз, другой. Ржавые прутья отломились. — Скорее, скорее! Кирилл подсадил Машу, потом залез сам. Настя вскарабкалась следом, порвав куртку о ржавый гвоздь. Артём остался последним, прикрывая отход, и когда он подпрыгнул, чтобы уцепиться за подоконник, дверь мастерской за его спиной вылетела наконец с оглушительным грохотом. Артём обернулся. Портной стоял в дверном проёме. Он загораживал собой весь свет. Не спеша, склонив набок маленькую голову, он рассматривал горящий стол, чёрные клубы дыма, обугленные ошмётки того, что он делал. — Ох , — сказал он. — Вы испортили заготовку. Он повернулся. Взглянул прямо в глаза Артёму, и Артём почувствовал, что земля уходит из-под ног. — Дорогой , — ласково сказал Портной. — Это было очень некрасиво. Он в одно мгновение оказался рядом. Артём даже не успел моргнуть. Портной висел прямо над ним, вниз головой, свесившись с потолка, как гигантский паук, и грудная пасть была прямо перед лицом Артёма. Горячее дыхание: сладкое, гнилое, влажное. Из зубастой глубины, из-за скрежещущих рядов, выскользнула тонкая белая нить. Живая. Мокрая. Она ткнулась Артёму в губы. — Не бойся , — прошептал голос. — Совсем не больно. Артём открыл рот, чтобы закричать. Нить скользнула внутрь. Она ушла в горло, как червь. Артём захрипел, вцепился в неё обеими руками. Он рвал, тянул, царапал. Нить разорвалась с влажным щелчком, обрывок остался в пальцах, дёргался, извивался, а вторая часть, та, что уже прошла глубже, упала в желудок маленьким, тёплым, шевелящимся комочком. Артём выплюнул всё, что мог. Ничего. Сглотнул. Ничего. — Вот и всё , — довольно сказал Портной и отпустил его. Артём вывалился в окно спиной вперёд и упал на землю рядом с остальными. Кирилл схватил его за шиворот. — Вставай! Артём, вставай, идём! Они бежали по снегу, по замёрзшей земле, по осколкам стекла и ржавым банкам, через свалку, через ряды старых трансформаторов. Позади, из выбитого окна цеха, лился жёлтый свет. И оттуда, никого не преследуя, никого не догоняя, донёсся голос: тихий, ласковый, довольный. — До встречи. Я вас найду. Они добежали до такси. Двигатель такси завёлся с первого раза. Кирилл сел за руль такси и гнал по грунтовке так, что кузов подпрыгивал на ухабах. Водителя нигде не было. Маша на заднем сиденье, положив забинтованную ногу Насте на колени, беззвучно плакала. Нога распухла до неузнаваемости, и из-под штанины на сиденье натекала лужа. Настя давила на рану пальцами, шепча что-то про артерию, про жгут, про «держись, держись, пожалуйста». Артём сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Молчал. Никто из них не заметил, как он тихо, очень тихо, провёл языком по губам, слизывая что-то белое. Никто не заметил, как он несколько раз сглотнул. Никто не заметил, что в отражении в стекле его глаза на долю секунды стали чёрными. Они миновали переезд. Красный огонёк над пустой будкой мигал. А в будке сидел человек. Неподвижно, с опущенной головой. Когда такси проезжало мимо, человек медленно поднял лицо. У него не было ни глаз, ни носа, ни рта. Только гладкая, натянутая, как барабан, кожа. Но на этой коже кто-то очень аккуратно, мелкими стежками, вышил улыбку. Настя закричала. Кирилл вдавил газ. И в кармане у Артёма, тёплый, живой, как второе сердце, тихо пиликнул телефон. Он достал его. Посмотрел. На чёрном экране горела красная булавка. Уже не на окраине. В самом центре карты. На Жамбыла Жабаева, 274. А под ней тонкими белыми буквами: «Участники сохранены. Спасибо, что пришли. Следующая точка: там, где вы спите». Артём медленно поднял глаза. Встретился взглядом со своим отражением в тёмном окне. Отражение улыбалось. Он не улыбался. Глава 7. Жабаева, 274 Областная больница Петропавловска в шесть утра пахнет хлоркой, варёной капустой и чужим страхом. Настя знала этот запах по учебной практике и редким визитам, но сегодня он её пугал впервые: под хлоркой ей чудился другой запах — сладкий, тёплый, переспелый. Сегодня она вошла в приёмный покой следом за Кириллом, который нёс на руках Машу, и впервые в жизни ей захотелось вырвать. Не от вида крови. От самого запаха, потому что под хлоркой ей чудилось другое: сладкое, тёплое, переспелое. — Что случилось? — дежурная сестра вскинула брови. — Открытый перелом, — сказала Настя. Голос звучал спокойно, как у робота: слова сами всплыли из курса первой помощи в колледже. — Правая голень, кость наружу, кровопотеря, примерно полтора литра. Она упала со строительных лесов. Быстро каталку. Медсестра не задала ни одного вопроса. Она видела Настино лицо. Машу увезли в операционную через восемь минут. Она была в сознании, только очень бледная, с фиолетовыми губами, и всю дорогу шептала Кириллу одно и то же: «Не отпускай руку. Не отпускай руку». Он и не отпускал. Пока каталка не свернула за двойные двери, и тогда его пальцы просто разжались, потому что дальше не пускали. Кирилл остался стоять в коридоре. Растерянный, в куртке с чужой кровью на рукаве. Медсестра принесла ему бумажный стаканчик с чаем, и он выпил его, не почувствовав вкуса. Артём сидел на банкетке у стены и смотрел в пол. С ним было что-то не так. Кирилл видел это, но не мог понять, что именно. Артём не дрожал, как остальные. Не плакал. Не задавал вопросов. Он просто сидел, ровно, слишком ровно, положив руки на колени, и на его лице застыло странное выражение: не страх, не шок, а что-то вроде прислушивания. Так слушают далёкую музыку. — Ты как? — спросил Кирилл. — Хорошо, — ответил Артём. — Только пить хочется. Он выпил три стакана из кулера. Потом четвёртый. Потом пошёл в туалет, и Кирилл слышал через дверь, как в раковине долго льётся вода. Хирург Серик Бауыржанович Ахметов был человеком старой закалки. За тридцать лет работы он видел столько травм, что удивить его было невозможно. Он выходил из операционной через четыре часа, и по его лицу Настя поняла, что удивить всё-таки получилось. Он снял маску, устало провёл рукой по лицу и посмотрел на Настю и Кирилла, сидевших рядом на банкетке. — Жить будет, — сказал он. — Кость сложили, сосуды сшили, нога останется. Полгода на костылях, потом реабилитация. Но, — он помолчал, — я хочу спросить. Где, вы говорите, она упала? — На стройке, — быстро сказал Кирилл. — Мы помогали другу, он ремонт… — Со строительных лесов. — Да. — На арматуру? Кирилл замялся. — Наверное. Хирург кивнул. Достал из кармана халата маленький пластиковый контейнер, из тех, в которых хранят анализы, и поставил на банкетку между ними. — Это я достал из раны. Поперёк сухожилия. Вшито. В контейнере лежал клубок чёрных ниток. Нет, не клубок. Одна нитка, бесконечно длинная, свёрнутая мокрыми петлями, как рыболовная леска. Она была скользкой от крови и слегка шевелилась. — Я начал тянуть, — тихо сказал Ахметов. — Думал, кусочек. Потом тянул, тянул. Она шла и шла. Из голени, из бедра, из-под колена. Метров, наверное, восемь. Ассистентка потеряла сознание. Я вытащил всё, что смог. Но нитка была продета через ткани так, будто её вшили изнутри. Не снаружи. Понимаете? — он посмотрел им в глаза. — Будто её вшили в живую . Чтобы она там жила. — Мы… не знаем, что это, — выдавила Настя. — И я не знаю. Но мой вам совет, — он взял контейнер и убрал в карман, — не рассказывайте никому. И проверьте себя. Все. Рентген, УЗИ, что угодно. Если у кого-то вшито то же самое. Он ушёл, тяжело шаркая. Настя сидела, вцепившись в край скамьи. Артём поднял голову. — Проверить? — ровно спросил он. — Хорошая идея. Я готов. Но слишком быстро, слишком гладко, и в этом «готов» Настя услышала что-то чужое. Она не смогла бы объяснить, что именно. Просто голос был правильным, а слова не его. В десять утра Кирилл отправился к машине. Ему нужно было забрать вещи Маши: сумку с документами, зарядку, паспорт для регистрации. Такси стояло на больничной парковке, пыльное, с открытой пассажирской дверью: они так торопились вчера, что забыли её закрыть. В салоне пахло железом. Он открыл багажник. Руки там не было. Он долго смотрел на пустой багажник: запаска, домкрат, старая куртка, канистра. Ни отрезанной руки, ни лоскута кожи, ни следов крови. Только на дне, на тёмной резине, лежал бумажный пакет. Коричневый, плотный, аккуратно сложенный, каких давно не делают. Он его не клал. Кирилл поколебался. Потом взял пакет, поставил на крышку багажника и развернул. Внутри лежали четыре картонные бирки. Серые, на бечёвках. Такие, как были привязаны к пальцам повешенных. Чёрный маркер, аккуратный, ровный, почти каллиграфический почерк. На первой: «Мария Т. Готова к выдаче: 7-я ночь. Материал: кожа лица, язык, зубы. Комментарий: красивые ногти». На второй: «Анастасия В. Готова к выдаче: 7-я ночь. Материал: руки, глаза. Комментарий: добрая». На третьей: «Кирилл К. Готов к выдаче: 7-я ночь. Материал: голос, сердце. Комментарий: боится, но остаётся». Четвёртую он читал долго, потому что буквы плыли. «Артём Т. Готов к выдаче: 3-я ночь. Материал: целиком. Комментарий: уже начал». Кирилл стоял с бирками в руках. Ветер трепал бечёвки. Где-то выла сирена скорой, а в голове у него звенело, тонко и ровно, будто там натянули струну. Он положил бирки обратно в пакет. Сложил пакет. Убрал в карман куртки. Закрыл багажник. И только потом заметил, что на крышке, там, где стоял пакет, остался маленький влажный отпечаток. Пять точек и одна длинная царапина. Отпечаток руки, на которой были иглы вместо пальцев. Квартира Насти на Жамбыла Жабаева, 274, была однокомнатной, тесной, с обоями в цветочек, доставшимися от хозяев, и вечно не работающим вентилятором на кухне. Настя снимала её второй год. Артём оставался здесь почти всё время. В шкафу у него была своя полка, в ванной своя зубная щётка. Она смотрела на эти вещи и не узнавала их. — Тебе надо поспать, — сказала она. Они вернулись к двенадцати. Кирилл остался в больнице с Машей: та пришла в сознание и просила, чтобы он не уходил. — Не хочу, — сказал Артём. — Ты не спал сутки. — Не хочу. — Артём. Он повернулся к ней, и она увидела, что зрачки у него стали очень маленькими, точками. При том, что в квартире было темно, шторы задёрнуты. Он не переносил света. Ещё в такси прикрывал глаза рукой. Стекло в стакане резало ему глаза, он повернул его боком. — Я в порядке, — сказал он. — Правда. Просто всё какое-то… громкое. — Громкое? — Ты дышишь. Слышишь? Вот тут, — он коснулся пальцем своей груди, — слышно. И холодильник. И у соседей за стеной, у них сердце. Оно бьётся неровно. Наверное, тахикардия. Настя очень осторожно отступила на шаг. — Пойдём, я сделаю чай. Она поставила чайник. Достала кружки. Руки не слушались, ложка звякнула о блюдце, и этот звон отозвался у Артёма, потому что он поморщился, как от зубной боли. Она налила чай, поставила перед ним. Он смотрел в кружку долго. Потом взял, поднёс к губам и замер. — Он горячий, — сказал он растерянно. — Я чувствую, что горячий, но… не больно. — Тогда пей осторожно. Он выпил всё залпом. Кипяток. Не поморщился. И когда ставил кружку, Настя увидела его ногти. Под каждым, ровной тонкой линией, шла чёрная полоска. Как будто под ногтем вшили нитку. Она не двигалась. Но Настя почему-то была уверена, что если смотреть долго, она начнёт шевелиться. Глава 8. Ночь первая Он лёг только в час ночи. Настя уговаривала его три часа, но не потому, что хотела, чтобы он спал. Ей хотелось, чтобы он вообще перестал ходить по квартире, трогать стены, слушать соседей. В какой-то момент он подошёл к окну, отодвинул штору и долго стоял, глядя на тёмный двор. Потом сказал: — Там кто-то есть. — Где? — У подъезда. Смотрит. Она подошла. Двор был пуст: качели, песочница, чахлый тополь, припаркованные машины. Фонарь мигал. — Никого нет. — Есть, — упрямо сказал Артём. — Он стоит под фонарём. Высокий. Руки длинные. Он машет. Настя закрыла штору. — Ложись. Они легли. Она обняла его со спины, как всегда. Он был горячим. Даже сквозь футболку, даже сквозь одеяло, как печка. Она подумала: температура. Надо померить утром. Надо бы дать жаропонижающее, парацетамол, у меня есть в сумке. И заснула. Ей приснилось, что она стоит в огромном белом зале, где за столами сидят тысячи людей с зашитыми ртами и шьют. Шьют друг другу лица. Она проснулась в три часа десять минут. Тихо, без резкого толчка. Просто открыла глаза и поняла, что рядом пусто. Одеяло откинуто. Простыня горячая, мокрая, вся в тёмных пятнах, и пахнет чем-то тёплым, сладковатым, как в цеху. На подушке, там, где лежала его голова, что-то белело. Она протянула руку. Взяла. Зуб. Целый, с корнем, коренной. Чистый, без единого пятнышка. Ни капли крови. Настя сглотнула. Положила зуб на тумбочку. Встала. Пошла босиком по коридору, придерживаясь за стену. На кухне горел свет. Холодильник был раскрыт настежь, и в его белом сиянии стоял Артём. Голый до пояса, спиной к ней. Он не слышал, как она подошла. Он ел. Она сначала не поняла что. Потом увидела упаковку из-под котлет, пустую, растерзанную. Кусок говядины, купленный вчера на «сегодня-завтра», сырой, красный, в плёнке. Артём держал его обеими руками, вгрызался, рвал зубами, и по подбородку, по груди у него текла розовая жижа, на которую слетались тонкие белые нити. Они шевелились сами по себе. Выходили у него изо рта, из уголков, пробовали мясо и возвращались обратно. — Артём, — сказала она. Он застыл. Она увидела его спину. Раньше это была обычная спина, смуглая, с родинкой у левой лопатки и шрамом от детской драки. Теперь по ней шли швы. Тонкие красные линии, ровные, как по линейке, шли от позвоночника вбок, параллельно рёбрам. Они соединялись в узор: спираль, петля, спираль. Под кожей, на глубине пары миллиметров, что-то шевелилось. Тонкое, жилистое, извивающееся. Как будто по его телу ползал червь, и след червя оставался красным. Он повернул голову. Шея хрустнула. Слишком долго, слишком далеко. Он смотрел на неё через плечо, и лицо его было спокойным, почти безмятежным. Только рот, измазанный кровью, приоткрылся, и вывалился второй зуб. Стукнул о плитку. — Настя, — сказал он. Голос был его, но опаздывал. Слова догоняли губы. — Мне… плохо. Помоги. Слеза скатилась по его щеке. Из правого глаза. Левый был сухим. И в нём, в глубине зрачка, что-то смотрело на неё. Не Артём. Что-то другое, любопытное, голодное, вежливое. — Помоги мне, — повторил Артём. Настоящий, тот, кто плакал. Она подошла. Она не знала, как нашла в себе силы. Она подошла, обняла его, прижала голову к плечу. Он был горячим, скользким, мокрым, и пахло от него мясом, кровью и сладким. — Тише, — шептала она. — Тише. Всё хорошо. Я здесь. — Оно во мне, — шептал он ей в шею. — Оно всё время говорит. Оно рассказывает мне, куда идти. Оно хочет… оно хочет тебя. — Я знаю. — Как ты можешь так спокойно… — Потому что я тебя люблю, — просто сказала она. — И потому что нас учили, что делать. Иди сюда. Садись. Она усадила его на табуретку. Достала из шкафчика аптечку, вытащила тонометр, пульсоксиметр, градусник. Механически, автоматически, как на занятии по первой помощи. Он послушно подставлял руку. Температура: тридцать девять и восемь. Пульс: сорок два, ровный, глубокий, как у спящего. И вторая волна, тонкая, частая, сто пятьдесят, накладывалась поверх. Два сердца. — Слушай, — сказал Артём. Его губы дрожали. — Только не бойся. Это оно тоже слышит. Всё, что мы говорим. Слышит. Может, оно спит. Сейчас. Но иногда… Его лицо дёрнулось. Он снова стал другим. — Иногда , — произнёс другой голос, ласковый, женский, слабый, как из-под воды, — иногда просыпается. Настя не отшатнулась. Она продолжала держать его за плечи, хотя ладони сводило от ужаса. — Ты слышишь меня? — сказала она тому, что говорило. — Слышишь? Я тебя найду. Я тебя разрежу, если придётся. Ты уйдёшь из него. Тишина. Потом Артём тихо, по-человечески, засмеялся. — Ты меня разрежешь? — Он вытер слёзы. — Настя. Я тебя люблю. — Знаю. Он схватил её руку, прижал к губам. И она поняла, что это снова он. Телефон завибрировал на подоконнике в четыре утра. Сообщение от Маши, из больницы. Одно слово, без смайликов: «Смотри». И следом ссылка. Настя нажала. Открылся канал «Точка. Отчёты» в Телеграме. Последний пост в ленте был опубликован полчаса назад. Видео, тридцать секунд. Превью: тёмный цех, крюки, качающаяся лампочка. Она включила. Это была запись с телефона, которую Маша вела в первые минуты. Все они, четверо, входили в цех, медленно, держась за руки. Камера прыгала. Слышалось дыхание. Вот она берёт бирку, читает имя. Вот Данияр открывает глаза. А на заднем плане, между рядами повешенных, неподвижно, стояли фигуры. Много. Прозрачные, серые. Они смотрели в объектив. И одна из них, высокая, почти под потолок, тянула длинные руки к камере, и на кончиках её пальцев блестели иглы. Подпись под видео: «Новый набор. Участники: Мария, Анастасия, Кирилл, Артём. Точка закрыта. Спасибо всем, кто приехал. Ждём остальных». Под видео было три миллиона просмотров. В комментариях, тысячами, появлялись однотипные короткие сообщения от аккаунтов без аватарок, без имён, без подписчиков: «Мы тоже придём». «Скоро». «Дайте адрес». «Я уже установил приложение». «Красиво зашили». Настя листала, и комментариев становилось всё больше. Обновлялись на глазах. Ниже, через час после публикации, появился новый пост. Голосовое сообщение. Пять секунд. Автор: «Данияр К.» Данияр К. Тот, что висел на четвёртом крюке. Она нажала. Тихий, мальчишеский голос, надломленный, шептал в самое ухо, и в этом шёпоте не было ничего сладкого, только усталость и ужас. «Он у вас. Не давайте ему спать. Если он уснёт, оно вырастет. Спите по очереди. Держите его. Держите. Не уснуть. Пожалуйста. Не дайте ему уснуть». Пауза. Дыхание. «Семь ночей. Больше нет». Потом голос пропал. Настя долго сидела с телефоном в руках. На подоконнике, в горшке, тихо, слабо шелестел её цветок. Из комнаты доносился ровный, тяжёлый храп. Артём заснул. Она бросилась в спальню. Он лежал на боку, спиной к ней, и его тело слегка вздрагивало. Под футболкой, там, где были швы, что-то двигалось, как змея под одеялом. Двигалось вверх, к плечу. К шее. Она схватила его за плечи и затрясла. — Артём! Артём, проснись! Проснись! Он открыл глаза. И, глядя в потолок, спокойно, довольно, тихо сказал не своим голосом: — Хорошо, что вы так стараетесь. Мне это нравится. Глава 9. Бессонница День второй тянулся, как больничная простыня, которую никак не удаётся выжать. Они не давали Артёму спать. Настя, Кирилл, потом Маша по телефону из палаты, по очереди, по часам. Включали громкую музыку, поливали лицо холодной водой, заставляли ходить. Артём послушно делал всё, что просили. Он был вежливым, тихим, почти ласковым, и от этой вежливости хотелось кричать. Днём ему стало хуже. Кожа на спине натянулась, как барабан, и швы, тонкие красные линии, стали заметнее. К обеду они превратились в рельефные шнуры, приподнятые над кожей, слегка пульсирующие. Кирилл, помогавший ему переодеться, увидел их и отвернулся, зажав рот. — Это не болит, — сказал Артём. — Только чешется. Изнутри. — Не трогай. — Я не трогаю. Оно само. В два часа дня он попросил зеркало. Настя дала ему маленькое, косметическое, из своей сумки. Артём посмотрел на себя, приподнял верхнюю губу, оскалился. Все зубы у него на месте. Но между ними, в дёснах, поблёскивали тонкие белые нити. Живые. Они сплетались в мелкие узелки, пробираясь глубже. — Красиво, — сказал он задумчиво. — Правда? Настя выбила зеркало у него из рук. — Не смей. — Что? — Так говорить. Это не ты говоришь. Он молчал секунд десять. Потом опустил глаза. — Прости, — прошептал он. — Иногда я не понимаю, кто из нас. В десять вечера Настя решилась. Она набрала номер, который знала наизусть: этот врач когда-то лечил её мать. Гастроэнтеролог Ерлан Маратович Жумабеков, дежурный эндоскопист, тридцать четыре года, разведён, любитель шахмат и печенья с изюмом. Они друг друга уважали. Он ни разу не сказал ей «нет». — Ерлан, — сказала она. — Мне нужна помощь. Личная просьба. Срочно. Сегодня ночью. Пауза. — Настя, ты меня пугаешь. — Я сама себя пугаю. Он приехал через сорок минут. Молча выслушал, молча посмотрел на Артёма, молча кивнул. Ерлан вообще был человеком немногословным. Он привёл их через служебный вход, в гастроэндоскопический кабинет на втором этаже, где в этот час было пусто и тихо. Включил лампы. Достал из шкафа аппарат: длинный гибкий шнур с камерой на конце и монитор на подвижном штативе. — Что случилось? — спросил он, надевая перчатки. — Ты сказала «проглотил что-то». Что именно? — Нить. — Нитку? — он поднял бровь. — Ну, это ерунда. Она выйдет сама… — Она живая. Ерлан замолчал. Артём сидел на кушетке, сгорбившись, положив руки на колени. Он был бледным, с чёрными кругами под глазами, но в остальном выглядел почти нормально. Только когда Ерлан посветил ему в лицо лампой, он не зажмурился. — Ладно, — сказал Ерлан. — Седацию делаем? — Нет, — быстро сказала Настя. — Только местная. Спрей в горло. Он не должен засыпать. — Настя, без седации это очень неприятно. — Знаю. — Я не понимаю… — Ерлан. Пожалуйста. Он посмотрел на неё внимательно. Потом на Артёма. Потом медленно кивнул. — Ложитесь на левый бок. Артём лёг. Настя села рядом и взяла его за руку. Ерлан обработал глотку лидокаином. Сказал: «Теперь глотай, когда скажу». Ввёл трубку. Артём давился, хрипел, глаза лезли из орбит. Настя держала его крепко. На мониторе поплыли розовые стенки пищевода. Гладкие, влажные, нормальные. Ерлан двигал трубку вниз, вглядываясь в экран. — Пищевод чистый. Кардия в порядке. Заходим в желудок. Изображение сменилось. Складки слизистой, красные, глянцевые, блестящие от слизи. Пустой желудок с небольшим количеством прозрачной жидкости. — Ничего, — выдохнул Ерлан. — Абсолютно… Он замолчал. На дне желудка, в луже слизи, лежало что-то белое. Свёрнутое кольцами. Толщиной с палец. Оно сначала показалось ему отслоившимся куском слизистой, но потом кольца медленно, лениво, распустились, и он увидел, что вещь двигается. Это был червь. Молочно-белый, гладкий, блестящий, с чёрными точками по бокам, каждая из которых открывалась и закрывалась, как крошечная пасть. Длиной сантиметров тридцать. Он извивался, поднимал переднюю часть, оглядываясь. У него не было головы. То есть на первый взгляд. Потом его передний конец надулся, как шарик, и на нём раскрылось лицо. Крошечное. Размером с ноготь. Человеческое. С глазками, носом, ротиком, совершенно детское, идеально нарисованное чьей-то безумной рукой. Оно моргнуло. Повернулось к камере. И улыбнулось. Крошечные губы задвигались. Ерлан не слышал звука: оборудование не передавало. Но он читал по губам, и очень чётко, слог за слогом, различил: «Здрав-ствуй-те, Ер-лан Ма-ра-то-вич». Он вскрикнул, отдёрнул руку. Трубка дёрнулась. Артём захрипел, выгнулся дугой. — Не двигай! — крикнула Настя. — Ерлан, не двигай! Но Ерлан, бледный как стена, уже тянул шнур на себя. Он схватил щипцы, вдвинул их вдоль трубки, пытаясь ухватить червя. Червь сжался. Крошечное лицо перестало улыбаться. Рот распахнулся, и из него выскочило жало: тонкое, чёрное, в ладонь длиной, с колечком на конце, точь-в-точь как игла Портного. Оно вонзилось в камеру. Монитор погас. Шнур дёрнулся с такой силой, что Ерлана рвануло вперёд, чуть не выдернув с места. Трубка ушла вниз, вглубь, будто её кто-то тянул. Артём заорал, забился, изо рта у него брызнула кровь, и Настя навалилась на него всем телом. — Держи! Держи трубку! — Я не могу! — Тяни! Они тянули вдвоём. Шнур, скользкий, мокрый, шёл толчками. Трещало что-то внутри. Артём булькал, глаза закатились. Потом раздался хруст, вырвался отвратительный чмокающий звук, и трубка вылетела наружу, брызнув кровавыми ошмётками. Конец шнура был откушен. Ровно, чисто, будто по нему прошлись ножницами. Артём перекатился на бок, и его вырвало. Долго, мучительно. Настя подставила лоток. Из горла, из желудка, из самой глубины полилась чёрная слизь, потом кровь, потом нити. Тонкие, белые, длинные, они выходили и выходили, метры, свивались на дне лотка в клубок, шевелились, и последней вылетела маленькая деталь: обломок стальной оболочки, вырванный из трубки, и рядом с ним человеческий зуб. Ерлана. Он не сразу понял. Потом поднял руку ко рту, ощупал челюсть. Нижний левый моляр, который утром был на месте, исчез. Ерлан посмотрел на них дикими глазами. — Оно… оно… откуда оно знает моё… — Ерлан, тише. Тише. — Оно знает моё имя ! — У тебя бейдж, — сказала Настя. Голос у неё дрожал, но она говорила ровно, как с пациентом. — Оно прочитало бейдж. Успокойся. — Нет. Нет. — Он пятился, сжимая в руках окровавленный шнур. — Нет, я не… мне надо домой. Мне надо… — Ерлан. — Я никому не скажу. Клянусь, я никому. Только не… не надо больше… я домой. Он выбежал в коридор. Слышно было, как его шаги удаляются, громко, торопливо, потом на лестнице, потом уже совсем вдалеке. В кабинете стало тихо. Настя сидела на полу, прислонившись спиной к кушетке. Артём лежал рядом, положив голову ей на колени. Он дрожал. Слёзы текли у него по вискам. — Он всё ещё там, — тихо сказал Артём. — Я его чувствую. Он только сдвинулся. Глубже. — Знаю. — Он смеялся, Настя. Когда ты тянула. Он смеялся. — Знаю. — Что нам делать? Она не ответила. Она смотрела на лоток, где на белом металле медленно, лениво шевелился клубок нитей. Он расплетался. Одна из нитей тянулась вверх, к её руке. Она отдёрнула лоток. Нить упала обратно. И в этот момент в кармане халата, брошенного на спинку стула, коротко и звонко пискнул телефон Ерлана. Он забыл его. Настя подняла. Разблокировать не понадобилось: экран уже светился. На нём был чёрный круг. Красная точка. Слово ТОЧКА . Приложение, которого у Ерлана не было. Которое он никогда не ставил. Под кругом строчка, тонкими белыми буквами: «Здравствуйте, Ерлан Маратович. Вы приняты. Ваша точка: 3-й этаж, эндоскопия. Ваш срок: 7 ночей». Настя уронила телефон, и он глухо ударился об пол. Где-то в глубине больницы, на лестнице, вдруг раздался крик. Долгий, срывающийся мужской крик, оборвавшийся на самой высокой ноте. Потом стало очень тихо. Потом, откуда-то сверху, из-под потолка, тихо и очень методично донеслось: чик… чик… чик… Глава 10. Лестница Крик оборвался, и наступила тишина, от которой закладывало уши. Настя первой подскочила с пола. Схватила Артёма за локоть, дёрнула вверх. Он поднялся, шатаясь, и она заметила, что он смотрит не на неё, а в сторону двери. Ноздри его подрагивали. — Он там, — сказал Артём. — Ерлан. На лестнице. — Откуда ты знаешь? — Слышу. Он не объяснил. Она не спросила. Они вышли в коридор. Ночная больница выглядела так, как выглядит любая больница в три часа ночи: тусклые лампы дежурного света, гулкий линолеум, запах хлорки. Только теперь в этом привычном пейзаже была неправильность, которую Настя чувствовала кожей. Стены дышали. Слегка, почти незаметно, как грудь спящего. Служебная лестница находилась в конце коридора, за пожарной дверью. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло сладким. Настя толкнула её. Лестничная клетка уходила вниз и вверх серыми бетонными пролётами. На площадке между вторым и третьим этажами, под окном с матовым стеклом, сидел Ерлан. Он сидел, прислонившись к стене, вытянув ноги. Халат расстёгнут. Очки съехали на нос. Руки лежали на коленях ладонями вверх, как у уставшего человека, присевшего отдохнуть. Только рот у него был открыт слишком широко. Из этого рта, из чёрной дыры, где раньше был левый нижний моляр, лезли нити. Белые, тонкие, блестящие, как рыболовная леска. Сначала их было десятка два. Потом сотня. Потом счёт потерялся. Они вытекали из его челюсти непрерывным потоком, шелестя, как сухая трава на ветру, и растекались по полу, по стенам, по перилам. Ползли вверх по ногам, по животу, по груди. Оплетали его, как виноградная лоза оплетает забор. Ерлан был жив. Он смотрел на них выпученными глазами, в которых плескался тот ужас, который бывает только у людей, осознающих, что происходит, и не способных ничего сделать. Мышцы на его шее ходили ходуном. Он пытался кричать, но горло было забито, и оттуда выходили только влажные булькающие звуки и всё новые нити. — Ерлан! — Настя бросилась к нему. — Не надо, — тихо сказал Артём. — Поздно. Она не слушала. Схватила ближайшую нить и рванула. Нить лопнула, брызнув чем-то тёплым, и из разрыва выступила капля красной жидкости. Настина ладонь загорелась, будто её ошпарили. Но она рвала дальше, обеими руками, ногтями, зубами, и нити рвались и вырастали снова, гуще, быстрее, заполняя лестничный пролёт. Ерлан задёргался. Взгляд его метнулся к Насте. Он поднял дрожащую руку, тонкие пальцы вытянулись в её сторону, и вдруг на них тоже проросли нити, и рука обмякла. Кокон закрывался. Нить обвивала его шею, лицо. Оставались только глаза, два мокрых круглых глаза в белом коконе, и они смотрели на Настю не с мольбой, а почти с извинением. — Прости, — прошептала она. Кокон замкнулся. Секунду он оставался неподвижным, серо-белым, величиной с человека. Потом дрогнул, поднялся над полом и, не касаясь ступеней, поплыл вверх, к потолку. Там, под самым перекрытием, была вентиляционная решётка, тёмная, забитая пылью. Прутья решётки сами собой разошлись. Кокон втянулся в шахту, медленно, как гусеница в трубу, и напоследок из него выпала одна-единственная вещь: очки. Они упали на бетон, звякнув. Одна линза треснула. Наверху, в темноте вентиляции, затихло влажное шуршание. Потом донеслось тихое, довольное: чик… чик… Настя стояла с окровавленными руками. Её трясло. — Он… он не умер, — сказала она. — Правда? Он не умер? — Я думаю, его сохранили, — сказал Артём. — Он в запасе. Она посмотрела на него. Он говорил спокойно. Так, будто знал. — Откуда ты знаешь? — Оно мне сказало, — просто ответил он. На четвёртом этаже горел только ночник над постом. Медсестра спала, положив голову на руки, и рядом с ней стояла остывшая чашка с чаем, в которой плавал дохлый мотылёк. Настя и Артём бежали по коридору, мимо палат, где кто-то тихо стонал, где храпели, где бормотали во сне. Триста двенадцатая палата, отдельная, платная, которую Кирилл оплатил с последних денег. Дверь была закрыта. Настя рванула ручку. Кирилл спал. Сидя в кресле у кровати, запрокинув голову, с открытым ртом. Рядом на тумбочке стояли пластиковый стакан и телефон, на экране которого светилась красная булавка. А на кровати, под тонким больничным одеялом, лежала Маша. Глаза у неё были открыты. Огромные, круглые, сухие. Она смотрела в потолок и не мигала. Её губы шевелились, беззвучно повторяя одно слово. Гипс на правой ноге, от стопы до колена, шевелился. Не сам. Что-то под ним ползло, вверх, к бедру, к животу, вдоль тела. Тонкое, извилистое, как змея под простынёй. Из-под края гипса, у колена, торчал чёрный кончик нитки. Она удлинялась. Ползла по одеялу, по груди, по шее. Добралась до подбородка. Маша всхлипнула. Слёзы потекли по вискам. Она хотела закричать, и не могла: нитка уже упёрлась в её губы. — Кира! — Настя пнула кресло. — Кирилл, проснись! Он вскинулся, ничего не понимая. Увидел Машу. Увидел нитку. Его крик разбудил, кажется, весь этаж. Нитка вошла в нижнюю губу Маши, вышла у верхней, вошла снова. Тянулась, затягивалась. Стежок. Ещё стежок. Маша забилась, но тело не слушалось, будто её парализовали. Из-под ниток на подбородок стекла тонкая струйка крови. — Ножницы! — заорала Настя. Кирилл метнулся к тумбочке, выдернул ящик, вытряхнул на пол всё: салфетки, зарядку, зеркало. Маленькие маникюрные ножницы. Настя вырвала их, вонзила лезвие под нитку у самой губы, разрезала. Нить закричала. Именно закричала, тонко, по-женски, пронзительно, так что в окнах задребезжали стёкла. Обрывок, корчась, отлетел на пол, и второй конец втянулся в гипс с влажным чмоканьем. Кровь из разрезанной нитки была чёрной. — Держи её! Держи! Кирилл навалился на Машу, вцепился в её плечи. Настя срезала оставшиеся стежки, один, два, три, четыре, осторожно, следя, чтобы не задеть губу. Маша, освободившись, вдохнула так, будто вынырнула из-под воды, и закашлялась, выплёвывая кровь. — Нога… — хрипела она. — Нога, там оно… оно шьёт меня… изнутри… — Знаю, знаю. Потерпи. — Оно хочет мой… мой рот… — Не получит. Настя схватила ножницы и начала резать гипс. Толстые ободки трещали, летела белая пыль. Вскрыв повязку, она отвернула марлю и на секунду замерла. Под гипсом всё вздулось. Вокруг сросшихся костей, вдоль швов, в мышцах, шли чёрные жилы. Сотни. Они пульсировали, переплетались, входили друг в друга. Вся голень была нашпигована нитями, и ни одну из них не удалось бы вынуть, не разрезав ногу на кусочки. — Я не могу, — прошептала Настя. — Их слишком много. Дверь распахнулась. На пороге стоял Ахметов. Старый хирург, без халата, в мятой рубашке и домашних тапочках. В левой руке у него была бутылка спирта, в правой зажигалка. Он был серым, как цемент, и постарел лет на десять с тех пор, как они виделись утром. — Отойдите, — сказал он. — Что вы… — Отойдите от кровати. Все. К стене. Он подошёл. Плеснул спирта на ногу Маши, на открытую рану, на чёрные нити, и щёлкнул зажигалкой. Нога вспыхнула. Маша заорала. Настоящим, человеческим криком, от боли, и вместе с её криком, в унисон, заорали нити. Сотни тонких женских голосов слились в один вопль, от которого лопнули лампочки в коридоре. Огонь бежал по ноге голубоватой волной, слизывая чёрное, оставляя на коже красные ожоги. Нити извивались, скручивались в спирали, обугливались и рассыпались пеплом. Кирилл прижал Машу к кровати. Настя схватила одеяло и стала гасить пламя. Через полминуты всё закончилось. Ахметов стоял, тяжело дыша. В комнате пахло горелым мясом и палёным волосом. — Ожог второй степени, — сказал он хрипло. — Заживёт. Хуже, чем было. Но лучше, чем то, что вы бы получили. Маша всхлипывала, вцепившись Кириллу в рукав. Настя дрожащими руками накладывала на ногу обезболивающее. — Откуда вы знаете, что делать? — спросила она. Ахметов сел на пол. Просто опустился, прислонился к стене, вытянул ноги. Достал из кармана мятую пачку сигарет, закурил. В больнице. В палате. Никто ему слова не сказал. — Я получил сообщение, — тихо сказал он. — В два часа ночи. От незнакомого номера. Приложение, которое я не ставил. И там было слово. Он достал телефон и показал. На чёрном экране горела красная булавка, а под ней тонкие белые буквы: «Серик Бауыржанович. Вы вынули у меня шов. Это невежливо. Приходите, поговорим». — Я не хочу с ним говорить, — сказал Ахметов. Руки у него тряслись. — Я хочу, чтобы он исчез. Но я много лет живу в этом городе, я лечил половину его жителей. И я знаю, что раньше, лет тридцать назад, было нечто похожее. Тогда я был молодым. Я работал в приёмном, и к нам привезли старика. — Старика? — Сторожа. С этого самого комбината. Ему зашили глаза. Он затянулся, выдохнул дым. — Я его лечил. Он мне рассказал кое-что. Тогда я счёл его сумасшедшим. Сейчас… — Он не договорил. — Его зовут Баурджан-ага. Если он ещё жив, он живёт на Северном, в частном секторе, за рынком. Синие ворота. Найдите его. Артём, всё это время стоявший у двери и не проронивший ни слова, вдруг сказал: — Я знаю, где это. Все обернулись. — Ты откуда? — Кирилл смотрел на него настороженно. — Оно показывает, — сказал Артём. — Улицы. Дома. Оно очень хочет, чтобы мы пошли туда. — Почему? Артём улыбнулся. Виновато, мягко. — Не знаю. Может, потому что старик умеет что-то, чего оно боится. А может, потому что оно хочет посмотреть, как мы будем умирать. Глава 11. Сторож Северный в воскресенье днём выглядит сонным и добрым. Частные дома, заборы из профнастила, во дворах кудахчут куры, где-то далеко тарахтит трактор. Пахнет дымом от печек, сеном и жареным луком. Если бы не то, зачем они приехали, можно было бы подумать, что жизнь налаживается. Они ехали в такси по разбитой грунтовке, осторожно объезжая лужи. Настя сидела рядом с водителем, Артём на заднем сиденье, положив голову на стекло, полуприкрыв глаза. Маша осталась в больнице под присмотром Ахметова: ходить она не могла, а оставлять её одну никто не решился. Хирург дал слово, что будет рядом. Он выглядел как человек, которому больше нечего терять. — Вон, — сказал Артём, не открывая глаз. — Синие ворота. Третий дом. Дом был кирпичный, старый, с облупившейся побелкой и низкой шиферной крышей. Над забором торчали ветки яблони, на которых ещё висели мелкие красные яблоки. Никаких звонков. Кирилл постучал в калитку, и из-за забора отозвался хриплый голос, старческий, с сильным акцентом: — Открыто. Заходите. Давно ждём. Настя и Кирилл переглянулись. Двор был чисто выметен. В углу стояла собачья будка с ржавой цепью, но собаки не было. Из окна на веранде тянуло запахом чая и сушёных трав. На пороге, на плетёном кресле, сидел старик. Ему было лет семьдесят пять. Маленький, сухой, в чапане, вытертом до блеска, и старой тюбетейке. Лицо коричневое, изборождённое глубокими морщинами, как высохшая земля. На коленях лежала палка. А вместо глаз у него были швы. Веки сшиты грубой чёрной ниткой, крест-накрест, старыми, давно зарубцевавшимися стежками. Кожа вокруг стянута, приросла к костям. Он не мог открыть глаза. Возможно, глаз под ними давно не было. Но лицо его повернулось точно к ним, и уголки рта дрогнули. — Трое, — сказал он. — И четвёртый, что не совсем. — Здравствуйте, — Настя шагнула вперёд. — Вы Баурджан-ага? — Я. А ты Настя. Ты будешь воспитателем. Ты добрая. Ты вчера сожгла шитьё, чтобы человеку не мучиться. Это хорошо. Оно тебя запомнило. Это плохо. Настя вздрогнула. — Откуда вы… — Я вижу нитями, — просто сказал он. — У меня в доме их много. Они мне всё рассказывают. Входите. Чай будете? Только я не могу налить. Сами. Они сели в горнице, за низким столом. На стене висел ковёр с выцветшим узором, на полке стоял радиоприёмник семидесятых годов, у стены тикали часы. Настя разлила чай из пузатого заварника. Кирилл держал чашку обеими руками, не отпивая. Баурджан-ага сидел напротив, положив ладони на колени. Артём устроился в углу на сундуке, прислонившись к стене. Старик повернул к нему голову. — Иди сюда, сынок. Артём поднялся. Подошёл. Старик протянул руку, сухую, коричневую, с узловатыми пальцами, и положил ему на грудь. Долго держал. Потом провёл ладонью вверх, к горлу, к лицу, ощупал скулы, лоб. — Три ночи, — сказал он. — Нет. Две. Третья впереди. Крепко сидит. — Вы можете его вылечить? — спросил Кирилл. — Нет. Слово упало, как камень в колодец. — Никто не может, — продолжил старик. — Пока не найдёшь узел. Но сначала слушайте. Я расскажу, как оно устроено. Потом решите, что делать. Он поудобнее уселся, подтянул полы чапана. — Меня звали Баурджан Сеитов. Я был сторожем на холодильном комбинате номер три. С семьдесят восьмого. Когда завод остановили, в девяносто втором, меня оставили: охранять склады, а потом просто так, потому что больше идти было некуда. Жил в каморке при проходной. Ночами ходил с фонарём. И всё думал: чего они его не снесут? — И что? — тихо спросила Настя. — Я узнал позже. Комбинат построили на месте, которое старики обходили. Задолго до того, как здесь были русские, до Петропавловской крепости, до казаков. Старые казахи говорили, что там живёт жалмауыз . Пожирательница. Она принимала разные облики. Иногда старухи. Иногда птицы. Иногда швеи. Она шила из людей. Из глаз, из зубов, из кожи. Говорили, её нельзя убить, только обмануть . Кирилл поёжился. — Когда строили комбинат, — продолжал старик, — рабочие стали пропадать. Не сразу. Раз в год, раз в два. Потом каждый месяц. Нашли одного: без лица, на крюке. Тогда решили, что маньяк. Искали. Не нашли. А рабочие, ты понимаешь, они народ простой. Они придумали ей имя. Сказали: «Портной». Потому что шьёт. — Так и пошло, — прошептала Настя. — Так и пошло. В девяносто четвёртом, когда я сторожил один, пришли пятеро парней. Молодые, пьяные, с гитарой. Хотели посидеть в цехе, страшилки рассказывать. Я их прогнал. Не послушали. Наутро нашёл четверых. Одного не было. Пятый пришёл ко мне ночью. Стучал в окно. Просил открыть. Я открыл. Он замолчал. Кирилл увидел, что по морщинистой щеке старика течёт слеза, просачиваясь между чёрных стежков. — Это был не он, — тихо сказал Баурджан-ага. — Внутри сидело оно. Оно долго со мной разговаривало. Оно рассказало мне, что делает. Что берёт. Зачем. А потом зашило мне глаза. Чтобы я больше не видел, что оно делает с другими. Но оставило слух. И нити. Чтобы я слышал. — Зачем вы ей? — выдохнул Кирилл. — Затем, что я не участник. Я свидетель. Ей нужны свидетели, чтобы передавали дальше. Слухи, легенды. «Точка» появилась потому, что она научилась ходить по проводам. Теперь ей не нужны сторожа. Ей нужны все. Он повернул лицо к Артёму. — Слушай меня, сынок. Ты сейчас с ним. Но пока ещё ты. Понимаешь разницу? — Да, — сказал Артём. Голос его слегка дрожал. — Оно спрашивает у тебя разрешения на каждом шагу. Ты думаешь, что не даёшь. А на самом деле даёшь. Каждый раз, когда ты соглашаешься, что тебе не больно, что ты в порядке, что всё хорошо, оно делает шаг. Не соглашайся. Говори: «Мне больно. Мне страшно. Я хочу домой». Оно этого не любит. Оно любит спокойных. Артём кивнул. Слёзы катились у него по лицу. — Теперь про узел, — сказал старик. — Слушайте внимательно, потому что второй раз я не повторю. Он поднял палец. — Всё, что оно шьёт, держится на узле. Один узел, первый, тот, с которого началась работа. Найдёшь его, развяжешь, и всё расползётся. Нитки, швы, сшитые, всё. Как вязание, у которого потянули за кончик. — Где он? — Настя подалась вперёд. — Не знаю. У каждого свой. У сшитых лиц узел на затылке. У людей в нитях на пальце. У тех, кого оно вселило… — Он замолчал. — У этого, — старик снова повернулся к Артёму, — у этого он там, где оно вошло. Там, где нить была впервые. — В горле, — прошептал Артём. — В желудке, — поправил старик. — Но не совсем. Оно росло, оно вьётся. Узел давно передвинулся. Он у тебя где-то рядом с сердцем. Вы его найдёте, только когда оно проснётся полностью. В седьмую ночь. Когда оно придёт за своей работой. — За какой работой? — спросил Кирилл. — За вами. За всеми. Оно готовит вас неделю, потому что шьёт красиво. А когда закончит, придёт забрать. Лично. И вот тогда, только тогда, оно будет здесь, в мире, в плоти. Слабое. Потому что вся его сила в работе. Пока оно шьёт, оно велико. Как кончит, оно уязвимо. Настя выдохнула: — Значит, в седьмую ночь. — Значит. — А до этого? — До этого держитесь. Не давайте ему спать. Огонь на нитки. Не пускайте в дом чужих: любой, кто постучит после захода солнца, это оно, в чужом обличье. И ещё одно. Он снова повернулся к Артёму, и в чёрных стежках на его лице что-то дрогнуло, будто под ними что-то шевельнулось. — Не слушай его, когда оно поёт. Оно будет петь тебе колыбельную. Голосом твоей матери. Или её. — Он кивнул на Настю. — Очень красивую. Не слушай. Тикали часы. Пахло чаем. Где-то далеко хлопнула калитка. — Спасибо, — сказала Настя. Она достала из сумки пачку денег, всё, что было в кошельке, положила на стол. Старик коснулся купюр кончиками пальцев и отодвинул. — Не надо. Мне ничего не надо. Я жду, когда оно придёт за мной. Я старый. Мне всё равно. — Оно придёт? — спросил Кирилл. — Придёт. Но не сейчас. Оно любит оставлять на потом. Они вышли на крыльцо. Солнце светило по-осеннему мягко, ярко, из-за яблони долетал запах спелых плодов. Кирилл на секунду зажмурился, подставив лицо теплу, и в этот момент у него в кармане завибрировал телефон. Сообщение. «Кирилл К. Передайте привет Баурджану. Мы с ним старые друзья». Он выронил телефон. С веранды, из глубины дома, донёсся слабый, дребезжащий смех старика. Глава 12. Ночь третья Они решили провести третью ночь в больнице. Идея принадлежала Ахметову: там были люди, свет, дежурные врачи, а главное железные двери в отдельных палатах и запасная кислородная станция, которую он мог использовать как импровизированный огнемёт. «Не смейтесь, — сказал он. — Я читал про такое в интернете». Никто не смеялся. Палату номер триста двенадцать освободили от лишней мебели. Ахметов, рискуя карьерой, устроил там четверых и себя. Кровать Маши стояла у окна. Напротив, у стены, поставили стальную койку с ремнями, какие бывают в психиатрии, и на неё, спокойно, покорно, положили Артёма. — Не туго? — спросила Настя, затягивая последний ремень. — Нормально. Она замерла. — Что ты сказал? Он вздрогнул. Прикусил губу. — Не нормально, — тихо поправился он. — Мне страшно. Мне очень страшно, Настя. Оно уже шевелится. — Так лучше, — прошептала она, целуя его в лоб. К полуночи все были на взводе. Ахметов сидел у двери с кислородным баллоном на коленях и бутылкой спирта на тумбочке. Кирилл стоял у окна, выглядывая на пустую больничную парковку. Маша, бледная, с забинтованной ногой, полулежала на подушках, держа телефон, и без остановки листала ленту. — Он выложил ещё, — сказала она. — Канал. — Кто? — Тот, кто ведёт «Точку». Там новое видео. Смотрите. Они собрались вокруг неё. На экране, снятая на телефон, шла запись из этой самой палаты. Той самой, где они сейчас находились. Камера показывала кровать Артёма, ремни, склонённую фигуру Насти. Запись велась с потолка. Дата и время в углу: сегодняшний вечер. Двадцать три часа семнадцать минут. Кирилл поднял голову. Под потолком, в углу, где сходились стена и вентиляционная решётка, не было ничего. Только пыль. — Кто это снимает? — прошептала Настя. Ей никто не ответил. Подпись под видео: «Третья ночь. Как красиво они спят. Ждём. Ждём. Ждём». В два часа ночи погас свет. Не сразу. Сначала мигнул, потом замерцал, потом лампочка под потолком лопнула с сухим щелчком, и наступила темнота. Аварийное освещение не включилось. Ахметов щёлкнул зажигалкой. Маленький огонёк выхватил из мрака лица: бледные, потные, с расширенными зрачками. — Не двигайтесь, — прошептал он. Все замерли. Слышно было только дыхание. В три часа, ровно в три часа двенадцать минут, время, написанное на Машиной бирке, Артём открыл глаза. Он лежал, как лежал: на спине, в ремнях. Спокойно, ровно, без судорог. Просто открыл глаза. И в темноте, на секунду, показалось, что они светятся. Тонкие красные точки, как у кошки. — Настя, — сказал он. — Я здесь. — Я хочу тебе рассказать. — Рассказывай. — Оно рассказывает мне. Что будет. Оно… оно очень хочет, чтобы я вам рассказал. Оно говорит, что вы имеете право знать. Голос его звучал ровно, мягко, почти нежно. Настя почувствовала, как сжимается желудок. — Артём. Скажи мне: тебе больно? — Нет, — сказал Артём. Пауза. — Мне очень больно, — прошептал он другим тоном. Настоящим. — Настя, мне так больно. Я не могу… — Держись. Слышишь? Держись. Не давай ему… — Настя , — произнёс тот, другой, голос. Ласково, лениво, с той самой мурлыкающей интонацией. — Милая. Не кричи на него. Он старается. Кирилл выругался. Ахметов поднял баллон. Тело на койке слегка выгнулось. Ремни натянулись. Под футболкой, там, где были швы, что-то зашевелилось, задвигалось, поползло под кожей вверх, к плечам, к шее. Настя сорвала ткань. Спина Артёма была живой. Швы, эти тонкие красные линии, вспухли, стали толщиной с палец, набухли, пульсировали, разбегались по коже цветками, спиралями, ветвями. Они шевелились, они гнали что-то под кожей, как насос. Кожа натянулась, побелела, местами лопнула. Из трещин, вместе с брызнувшей кровью, показались белые кончики нитей. Артём закричал. Долго, хрипло. Слюна текла по подбородку. — Держите его! — рявкнул Ахметов. Кирилл и Настя навалились на койку. Тело билось под ремнями, мышцы вздувались, кости трещали. Из горла Артёма вырывались два голоса: его собственный, срывающийся, умоляющий, и второй, низкий, мурлыкающий, довольный. «Три… четыре… пять…» — Что он считает? — Маша вжалась в подушки. — Позвонки, — прошептал Артём собственным голосом. — Оно считает позвонки. Между лопатками кожа лопнула. Не разошлась, а именно лопнула, как перезревший плод, с влажным чавкающим звуком. Оттуда потекла тёмная кровь, и из разреза, из открывшегося красного нутра, выступило что-то круглое, розовое, блестящее. Настя смотрела и не понимала. Потом поняла. Это была губа. Между лопатками у Артёма открывался второй рот. Маленький, чёрный, с выпяченными мокрыми губами, точь-в-точь как тот, что был у червя в желудке. Он пузырился слюной, шевелился, обнажая ряд мелких, острых, человеческих зубов. Настоящих. Чьих-то. Рот улыбнулся. И очень тихо, вкрадчиво, голосом, который они слышали у ворот комбината, произнёс: — Здравствуйте, мои хорошие. Кирилл заорал и схватил со стола металлический лоток, замахнулся. Рот на спине Артёма повернулся к нему. — Не надо. Я всё вижу. Я всё слышу. Я в каждом из вас. Вот здесь, — рот на спине улыбнулся шире, — и вот здесь, — на его губах вспыхнули и погасли крошечные огоньки, — и вот здесь. Из горла Артёма вырвался шёпот, слабый, задыхающийся: — Ахметов… огонь… пожалуйста… — Не могу, — прошептал хирург. — Ты сгоришь. — Тогда режьте… узел… вы же слышали… Найдите узел… — Узел , — засмеялся рот на спине. — Ах, старик. Бедный, глупый старик. Он рассказал вам про узел. Как трогательно. Ищите. Ищите. Я даже подскажу вам, где он. Пауза. — В самом дорогом месте. Ахметов, бледный, с трясущимися руками, взял скальпель. Настя схватила его за запястье. — Нет. Подождите. — Что? — Это ловушка. Оно хочет, чтобы мы его резали. Оно… оно кормится этим. — Умница , — прошептал рот. — Ты очень, очень умная. Мне нравятся умные. Их лица красиво держатся. В комнате что-то шелохнулось. Все обернулись. Под потолком, там, где вентиляционная решётка, в темноте проступило что-то длинное, мокрое, с семью тонкими пальцами. Оно тянулось вниз, к койке, к Артёму. К Насте. Пальцы шевелились, иглы поблёскивали. И тут раздался странный звук. Тонкий, чистый, красивый. Кто-то пел. Женский голос. Тихий, ласковый, без слов. Колыбельная, которую поют детям. Настя не сразу поняла, что голос принадлежит её матери. Той, что умерла три года назад. — Не слушай! — крикнул Кирилл. — Настя, не слушай! Затыкай уши! Она зажала уши. Голос продолжал звучать внутри головы, нежный, тёплый, и от него хотелось лечь, закрыть глаза, уснуть. Ахметов рухнул на колени. У Маши потекли слёзы. Кирилл, стиснув зубы, схватил кислородный баллон, открыл вентиль, поднёс зажигалку. Струя огня рванулась к потолку. Раздался визг. Вентиляционная решётка вспыхнула, тонкая рука с иглами отдёрнулась, и из шахты, шипя, вывалился обгоревший обрывок нити. Она упала на пол, чёрная, дымящаяся. Пение оборвалось. Рот на спине Артёма закрылся. Кожа сомкнулась, зашилась сама собой, оставив тонкий красный шрам. Швы опали. Тело расслабилось. Артём затих, обмякнув на койке. Тишина. Часы на стене показывали три часа сорок девять минут. Утром Артём проснулся, как ни в чём не бывало. Ремни расстегнули. Он сел на койке, потёр глаза, осторожно потянулся. Никаких швов, никаких шрамов, кроме тонкой красной линии между лопаток. Кожа была гладкой, чистой, чуть горячей. — Я хочу есть, — сказал он и улыбнулся. — Нормальную еду. Каша есть? Настя смотрела на него молча. Ахметов осмотрел его, пощупал пульс, послушал лёгкие. Всё в норме. Температура тридцать шесть и шесть. Давление сто двадцать на восемьдесят. Даже зубы, те, что выпали, словно выросли заново. — Ничего не понимаю, — пробормотал он. — Это невозможно. — Он уснул? — тихо спросила Маша. — Нет, — сказала Настя. — Он лежал с открытыми глазами до утра. Я следила. — Тогда почему… — Потому что оно закончило, — прошептала Настя. — Оно закончило то, что хотело сделать сегодня. Артём вдруг перестал улыбаться. Он поднял голову и посмотрел на неё. — Настя. — Что? — Если я скажу, что всё нормально, не верь. Он взял её за руку. Ладонь была тёплой, мягкой, живой. — Я не шучу. Если скажу, что мне хорошо, что боль прошла, что я вернулся, не верь. Это будет оно. Обещай. — Обещаю, — сказала она. — Скажи громко. — Обещаю. Если ты скажешь, что всё нормально, я не поверю. Артём выдохнул. Прикрыл глаза. — Хорошо. Кирилл в это время стоял у окна, глядя на серое утреннее небо, и в кармане у него зазвонил телефон. Незнакомый номер. Он поднёс к уху. — Алло? Долгая тишина. Потом ласковый, тонкий, женский голос, пахнущий сладким: — С добрым утром, Кирилл. Осталось четыре ночи. Гудки. Он опустил руку. Не сразу понял, что стоит совершенно неподвижно и что у него по спине, от затылка до пояса, медленно и настойчиво ползёт что-то тонкое и холодное. Как нитка. Глава 13. Голос Мебельный цех, где работал Кирилл, ютился в бывшем складе на окраине: запах клея и свежего поролона, стопки обивочной ткани до потолка, каркасы диванов на козлах, как скелеты неведомых зверей, и вечный радиоприёмник на подоконнике, из которого пел Стас Михайлов. К восьми утра здесь обычно гудели станки. Во вторник Кирилл пришёл к шести, когда цех стоял пустой. Ахметов сказал, что железо им пригодится, и он хотел забрать газовый ключ и монтировки. — Ну здравствуй, — сказал он пустому цеху. Голос был не Кирилла. Низкий, с хрипотцой, с прокуренным «г»: так каждое утро ругался на всю смену старший мастер. Слова вылетели изо рта так точно, что Кирилл оглянулся, ища, кто его передразнивает. Он побледнел. Схватился за горло. — Я… — Кирилл открыл рот. — …я… Второй голос. Женский, старческий, надтреснутый. Бабушкин. Той самой, что умерла в позапрошлом году и которую Кирилл слышал в последний раз на записанном видео. Он попробовал снова. — Ребята… — детский голосок, тонкий, испуганный. — …всё… — чужой мужской бас. — …в порядке… — мальчишеский, надломленный, знакомый. Данияр. Кирилл упал на колени. Изо рта у него сыпались голоса, один за другим, десятки, обрывками, слоями: продавщица из «Магнума», кассирша, сосед по лестнице, учитель физкультуры, диктор новостей, чужие дети, чужие старики. Голоса лезли из него, как вода из пробитой трубы. Он зажимал рот руками, но голоса просачивались сквозь пальцы. Потом всё стихло. Кирилл поднял глаза, полные слёз. Открыл рот. Издал только сухой шёпот, с шипением, как из пустой трубы. В стеклянной дверце шкафа он увидел своё отражение. У него на шее, под подбородком, под кожей, проступало что-то тонкое и тёмное. Нитка. Она пульсировала. Он достал телефон. Дрожащими пальцами набрал Насте три слова: «Не могу говорить. Еду». Из-под груды поролона в углу донёсся тихий шелест. И его собственный голос, спокойный, ласковый, произнёс: — Иди сюда, Кира. Тут тепло. Кирилл схватил ключ и монтировки и выбежал на улицу, не оглядываясь. Всю дорогу до больницы он ехал в маршрутке, вцепившись в поручень, и никто не заметил, что он ни разу не открыл рот. Настя ответила сразу: «Что случилось? Где ты?» Кирилл написал: «Ничего. Просто не спи». В ту ночь они снова заняли триста двенадцатую палату. Ахметов установил в углу баллоны. Настя принесла из хозблока два ведра песка, огнетушитель и ящик спичек. Маша с забинтованной ногой сидела на кровати и смотрела в телефон, где на канале «Точка. Отчёты» росло число новых подписчиков: сто тысяч, двести, триста. Каждый минуту прибавлялось по тысяче. — Отключи, — сказала Настя. — Не могу. Оно не отключается. — Тогда закрой. Маша накрыла телефон подушкой. Но экран продолжал светиться сквозь ткань, красным, ровным пятном. В час ночи Артём, всё это время сидевший в углу молча, вдруг поднял голову. — Слышите? — Что? — Оно спрашивает у него разрешения, — Артём кивнул на Кирилла. — Спрашивает: «Можно?» Кирилл, сидевший на стуле у двери, побледнел. Схватил блокнот, написал крупными буквами: «Я НЕ ДАЛ» . — Оно и не ждёт, — тихо сказал Артём. — Оно просто вежливое. В три часа двенадцать минут Кирилл вскочил со стула. Он выгнулся дугой. Руки вцепились в горло. Глаза вылезли из орбит. Изо рта, растянутого до боли, потекла белая пена, а затем, тонкой, сочащейся кровью лентой, начало выходить что-то красное. Настя бросилась к нему. Это были голосовые связки. Вытянутые, влажные, красные, длинные, как ленты. Они выходили из горла медленно, метр за метром, и с каждым сантиметром Кирилл дёргался, хрипел, беззвучно кричал. Его рот был открыт, а из него текла его собственная речь. Из вентиляционной решётки под потолком выскользнула игла. Тонкая, чёрная, длинная. Она подцепила красную ленту, аккуратно, нежно, как кружевницу, и потянула вверх. Лента натянулась. Кирилл поднялся на цыпочки. — Держите его! — заорал Ахметов. Они висели на нём втроём. Настя вцепилась в рубашку, Ахметов схватил за пояс, Артём навалился на плечи. Кирилла тащило к потолку. Ноги отрывались от пола. Лента тянулась из его горла в темноту вентиляции, как леска из глубокого омута. — Режь! — рявкнула Настя. — Ахметов, режь! Хирург выхватил скальпель, рубанул по красной ленте. Лента лопнула. Раздался влажный щелчок, и обрывок, брызнув кровью, улетел в решётку. Кирилл рухнул на пол. Он лежал, содрогаясь. Изо рта текла кровь. Настя перевернула его на бок, вытащила изо рта сгустки, зажала рану. — Дыши. Дыши, Кира. Слышишь меня? Дыши. Он дышал. Хрипло, с бульканьем. Но рот был открыт, и из него не доносилось ни звука. Даже крика. Из вентиляции, с потолка, донёсся довольный, женский голос. Голос Кирилла, очень похожий на его, но чужой, аккуратно собранный из обрывков: — Мама, я дома. Потом добавил тем же голосом, но чуть выше, детским: — Приходите. Приходите все. Настя почувствовала, как по спине побежали мурашки. Она знала этот голос. Она слышала его в записи, на канале «Точка». Только теперь он звучал не с экрана. Он звучал на всех телефонах в палате. И, судя по вою в коридоре, на всех телефонах во всей больнице. Глава 14. Эфир К утру среды Кирилл получил диагноз: тотальная афония, органическое повреждение связок, причина не установлена. Ахметов сам писал заключение и, дойдя до графы «этиология», долго смотрел на бланк. Потом написал: «Травма». — Он живой? — спросила Настя, когда они вышли покурить на крыльцо. Она не курила уже год. Руки дрожали, пламя прыгало. — Живой, — сказал Ахметов. — Связок нет. Вообще. Голосовая щель работает вхолостую. Даже на ИВЛ я бы не сумел ему помочь. — Вернётся? — Не знаю. Судя по тому, что мы видели, они нужны ему для чего-то. Значит, он их не выбросит. Настя выпустила дым. — В седьмую ночь. — В седьмую. Ахметов посмотрел на неё внимательно. — Настя. Сколько тебе лет? — Восемнадцать. — Хорошо. Восемнадцать — это возраст, когда ещё можно всё. Я хочу, чтобы ты знала: если что-то случится, ты не виновата. Ни в чём. Ты сделала всё, что могла. — Что вы имеете в виду? — Ничего, — он отвёл глаза. — Просто устал. Она не поняла. Поняла позже. Ногти Маши начали расти в среду в полдень. Она сидела на кровати и разглядывала свои руки: ровный маникюр, длинные острые «миндалины», покрытые чёрным лаком с серебряными блёстками. Свою гордость: такой маникюр она годами делала себе сама. Ногти росли. Прямо на глазах, медленно, миллиметр за миллиметром, как вытягивается побег бамбука. Форма менялась. «Миндалины» становились тоньше, острее, изгибались наружу, как когти. Лак трескался и осыпался. Под ним обнажался блестящий чёрный металл. Иглы. Десять игл, длиной уже в ладонь, тонких, кривых, с колечком на кончике каждой, продетых чёрными нитками. Маша закричала. Настя влетела в палату, схватила ножницы, стала срезать. Иглы ломались с сухим щелчком, из-под них тёк розовый сок. Маша выла, зажмурившись. — Не бойся, — шептала Настя. — Не больно. Не бойся. — Это мои руки! Мои руки, Настя! — Знаю. Но ногти вырастали снова. Через полчаса каждая игла достигла прежней длины. Настя срезала ещё раз. Ещё. К вечеру она перестала. Просто обняла Машу и держала, пока та не перестала трястись. К шести часам вечера Маша нашла в себе силы сказать: — Я больше не снимаю. Совсем. Выключаю всё. Пусть подписчики идут к чёрту. — Правильно. — Только, — она подняла глаза, — только они всё равно смотрят. Она включила телефон. На экране, без единого нажатия, сама собой, открылась её страница в «Инстаграме». В строке трансляций горела красная надпись: «В ЭФИРЕ» . Маша Ночная вела прямой эфир. Она не запускала его. Не нажимала кнопку. Но эфир шёл: сорок восемь тысяч зрителей, число росло. На экране была картинка: тёмный коридор, освещённый одним фонарём. Камера двигалась, как будто её несли в руках. Кирилл, сидевший рядом, сел прямо. Артём подошёл ближе. — Это комбинат, — сказал он. — Смотрите: вон крюки. Картинка дрогнула, повернулась. Показалась группа людей: шестеро, молодые, лет по двадцать пять. Три парня и три девушки, в курточках, с рюкзаками, с фонариками. Они смеялись, вполголоса, нервно. Один снимал на телефон. — Они там сейчас? — прошептала Настя. — Нет, — Артём покачал головой. — Это запись. Или… нет. Это идёт сейчас. Но не в том месте, где мы. В другом слое. Комментарии под эфиром неслись бешеным потоком: «ОГО ЭТО РЕАЛЬНО???» , «Маша, ты что, вернулась туда?» , «они не знают что их ждёт» , «красиво» , «ждём» , «идите вперёд» . Настя выхватила телефон. — Как это остановить? — Никак, — сказал Артём. Его голос был очень ровным. — Оно делает так, чтобы мы смотрели. Оно этого хочет. Оно любит, когда смотрят. — Мы должны их предупредить! Позвонить в полицию! — Звони. Она набрала. Занято. Ещё раз. Ещё. В трубке звучал женский голос: «Абонент временно недоступен». Ахметов пытался с городского телефона. Тот же результат. На экране шестеро подошли к воротам цеха. Ворота были открыты. Изнутри лился жёлтый свет. — Не заходите, — шептала Маша. — Пожалуйста. Не заходите. Они зашли. То, что происходило дальше, они смотрели три часа. Маша потом говорила, что лучше бы ослепла. Настя не говорила ничего. Кирилл, безмолвный, закрывал лицо руками. Ахметов вышел в коридор, и его вырвало. Первую девушку, Асель, судя по подписи в комментариях, Портной взял на глазах у остальных. Он спустился с потолка, как всегда, неторопливо, и одной иглой пронзил ей горло. Она упала. Он присел над ней, аккуратно снял верхнюю кожу лица с линии волос до подбородка, одним движением, как снимают маску, и повесил на крюк сушиться. Она ещё жила. Лицо-без-кожи, красное, мокрое, с выпученными глазами, оглядывалось на друзей и не понимало, почему они кричат. Парни бросились бежать. Один упал, споткнувшись о чужой рюкзак. Портной подхватил его, поднял над полом, повернул спиной. Иглы прошли в позвоночник, между позвонками, шов за швом. Парень выл. Его руки, ноги и голова продолжали дёргаться, но связь с телом рвалась: нити вытягивали из него нервы, один за другим, как провода из стены. Остальные ушли в глубь цеха. Камера, летевшая по воздуху, следовала за ними. Когда они забились в тупик, Портной остановился в двух метрах, склонил детскую голову набок и произнёс тонким, вежливым голосом: — Не бойтесь. Все будут красивые. На последних минутах эфира к камере повернулась вторая, ухоженная рука в перчатке из чужой кожи. Она поправила объектив. Портной подошёл и посмотрел прямо в глаза зрителям. Он улыбнулся. — Добрый вечер, Маша , — сказал он мягко. — Спасибо, что делаешь для меня рекламу. У тебя прекрасная аудитория. Маша уронила телефон. — Я хочу показать тебе кое-что , — продолжал голос. Камера скользнула вниз, к столу. Там, на стальной поверхности, аккуратно разложенные, лежали: шесть пар глаз, шесть языков, шесть комплектов зубов. Шесть человеческих лиц на пяльцах. — Правда, симпатично? — сказал Портной. — Скоро у вас будет так же. Ещё две ночи. Потом ваша очередь, зрители. Эфир оборвался. Число просмотров в углу показывало: 1 200 000. Примерку сняли в ту же ночь. В три часа двенадцать минут, в час, ставший ритуалом, Маша проснулась от ощущения, что на неё смотрят. Она не закричала. Просто лежала и смотрела в потолок. Из вентиляционной решётки, свисая на тонкой чёрной нитке, медленно спускалась маска. Бледная, влажная, эластичная, как мокрая резина. Лицо. Её собственное лицо. С высокими скулами, с остро очерченным ртом, с родинкой над левой бровью. Веки закрыты. Губы приоткрыты. Волосы, настоящие, чёрные, длинные, свисали вниз, как водоросли. Маска повисла над кроватью, в полуметре от неё, и медленно, как во сне, открыла глаза. Глаза были живыми. Карими. Её собственными. — Идеально , — сказала маска её голосом. — Мерка снята. Посадка отличная. Она улыбнулась. Уголки рта поползли вверх, растягиваясь до ушей, и кожа на щеках лопнула по швам, обнажив под собой красное. Маша завизжала. Настя вскочила, схватила со стола спирт, плеснула на маску и чиркнула зажигалкой. Маска вспыхнула. Забилась на нитке, зашипела, и голос Маши закричал. Её собственный голос, её крик, её боль. Настя с ужасом поняла, что Маша кричит с ней в унисон. Маска сгорела за десять секунд. От неё остался только чёрный клочок и запах палёного волоса. Маша сидела, закрыв лицо руками. Потом медленно отняла ладони и посмотрела на Настю. — Настя, — сказала она. — У меня на лице… что-то есть. Посмотри. Настя поднесла фонарик. По линии роста волос, от виска к виску, тонкой красной чертой шёл шов. Аккуратный. Ровный. Такой, каким разрезают кожу и пришивают обратно. — Не трогай, — прошептала Настя. — Не трогай. Оно не пропало. Оно отмечено. — Для чего? Настя не ответила. Глава 15. Ножницы В четверг утром Ахметов вернулся из ординаторской с трубкой в руке и лицом человека, которому только что сообщили о смерти близкого. — Он умер, — сказал хирург. — Баурджан-ага. Настя вскинула голову. — Как? — Соседка позвонила. Пришла утром за хлебом, а у него калитка настежь. Нашла в доме. Сидит в кресле. Не дышит. — Ахметов положил трубку. — Ей показалось, что он спит. Она даже на «скорую» не сразу позвонила. — Он пытался нам что-то передать, — прошептал Артём. Они поехали втроём, без Кирилла, оставив его в палате с Машей: он так и не мог говорить, и Настя не хотела тащить его в дом покойника. Ахметов сел за руль своего «Ниссана». Артём рядом. Настя на заднем сиденье, обхватив колени. За окном мелькали заборы, куры, дым. Обычное петропавловское утро, серое, пахнущее осенью. Калитка действительно была распахнута. Соседка, полная казашка в халате, стояла у ворот и причитала на двух языках сразу. Увидев Ахметова, она бросилась к нему: — Серик Бауыржанович! Там… там Баурджан-ага… ему… я не понимаю… — Спокойно, Жанар. Идите домой. Мы посмотрим. Дом встретил их той же тишиной, тем же запахом сушёных трав. Только часы на стене остановились: без пяти три. Баурджан-ага сидел в своём кресле на веранде. Руки сложены на коленях, голова слегка запрокинута, будто он смотрел на потолок. Чапан выглажен, тюбетейка на месте. Швов на его лице не было. Ни одного. Кожа вокруг глаз была гладкой, чистой, как у младенца, только сами глаза отсутствовали. Вместо них зияли две тёмные глазницы, идеально круглые, ровные, будто вырезанные циркулем. И из каждой торчала катушка чёрных ниток, тугая, аккуратная, как из швейного набора. Нитки тянулись вниз по лицу, по груди, по рукам, по полу, к порогу, и уходили в щель под дверью. — Они его забрали, — тихо сказал Артём. — Вынули глаза и оставили нитки. Чтобы связаться. — Зачем? — Чтобы он ничего нам не сказал, — Артём поднёс руку ко рту. — Но он успел. Настя подошла ближе. На коленях у старика, под складками чапана, что-то лежало. Завёрнутое в старую серую холстину, перетянутое верёвкой. Она осторожно вытянула свёрток. Тяжёлый. Холодный. Развернула. Внутри лежали ножницы. Огромные, портновские, старые, ручной ковки, длиной почти в локоть. Чёрные лезвия потемнели от времени, ручки обмотаны кожаным шнуром. На одном лезвии выбита надпись, стёртая настолько, что можно было разобрать только буквы: «Ленинград. 1934». К ножницам была приколота записка. Тетрадный листок, исписанный корявым старческим почерком, с русскими и казахскими словами вперемешку. Настя прочитала вслух. «Дети. Я знаю, что пишу это последним. Оно пришло ко мне ночью и сказало, что заберёт глаза. Я не спорил. Мне давно пора. Слушайте. Эти ножницы я взял у Портного в девяносто четвёртом, когда он оставил меня слепым. Он забыл их. Он не забывает ничего, кроме одного: что они могут его резать. Это единственное, что режет его нить. Один раз. Один разрез. Не потеряйте. Узел у мальчика. Внутри, в самом дорогом месте. Ищите там, где болит от любви, не от боли. Идти надо в комбинат. В седьмую ночь. Приходите до полуночи, пока он ещё не оделся. Он одевается ровно в полночь, после этого его не убить ничем. До полуночи он слабее ребёнка. Он спит в швейной. Швейная под цехом. Через камеру номер семь. Там машинка. Старая, немецкая. Зингер. Он в ней. Не убивайте машинку, пока не найдёте узел. Иначе нитки сами вас найдут. Ахметова берегите. Он хороший человек. Я ему когда-то солгал. Баурджан». Настя перечитала последнюю строку дважды. — Он вам солгал, — сказала она. Ахметов стоял у порога. Он не подошёл, не заглянул в записку. Просто стоял, опустив руки, глядя на мёртвого старика. — Тогда, тридцать лет назад, — сказал он тихо. — Когда привезли его с зашитыми глазами. Я должен был вскрыть швы. Он не позволил. Сказал, что тогда придёт оно. Я подчинился. И потом много лет думал, что просто послушался сумасшедшего. — А на самом деле? — На самом деле я его тогда спас. Или мне так казалось. Он вздохнул и наклонился над стариком. Осторожно, привычным движением врача, закрыл ему то, что было вместо век: две гладкие кожные складки. — Его тоже взяли, — тихо сказал Ахметов. — Просто позже. Артём подошёл к ножницам. Остановился в шаге от них, не касаясь. — Что? — Настя посмотрела на него. — Они тёплые, — сказал он. — Смотри. Она положила ладонь на лезвие. Металл был тёплым. Не как тело, а как чайник, который только сняли с плиты. От него шло слабое, ровное, чуть заметное свечение. — Они живые, — прошептал Артём. — Нет, — Настя покачала головой. — Они просто помнят. Она завернула ножницы обратно в холстину и спрятала под куртку. Уходя, она обернулась. Ей показалось, что за спиной, на веранде, в кресле, что-то шевельнулось. Она замерла. Посмотрела. Баурджан-ага сидел, как сидел. Руки на коленях, голова запрокинута. Но в тёмных глазницах уже не было ниток. Только тьма. Глубокая, живая, с двумя крошечными красными точками на дне. Они смотрели ей вслед. Они вернулись в больницу к вечеру. Кирилл ждал на крыльце. Он поднялся, увидел их, и его лицо, серое от недосыпа, чуть просветлело. Он подошёл к Насте, взял её за плечи, посмотрел в глаза. Потом достал блокнот. Дрожащей рукой написал одно слово и показал. «ЗАВТРА?» — Завтра, — сказала она. — В седьмую. Он кивнул. Закрыл глаза. Обнял её так крепко, что хрустнули рёбра. Артём стоял чуть поодаль и смотрел на них, и на его лице отражалась странная, почти детская тоска. Такая бывает у человека, который понимает, что скоро не сможет быть с теми, кого любит. — Настя, — сказал он. — Да? — Сегодня твоя ночь. Она замерла. — Что? — Оно сказало. Сегодня ночью оно примеряет тебе руки и глаза. Он смотрел на неё, и в его взгляде она не видела ни тени той жуткой ласковости, что появлялась, когда говорил Портной. Это был он. Настоящий. Испуганный. Любящий. — Я не дам, — сказал Артём. — Я не дам ему тебя тронуть. Даже если для этого придётся… — Не говори этого, — резко перебила Настя. — Но… — Не говори. Она взяла его лицо в ладони. Поцеловала. Долго, отчаянно, как в последний раз. Над городом сгущались сумерки. Загорались фонари. Из открытого окна больницы плыла тихая песня по радио, кто-то пел о любви на казахском языке. Настя закрыла глаза. Ей показалось, что где-то очень близко, за стеной, за вентиляционной решёткой, кто-то тонким женским голосом подпевает. Глава 16. Руки Настя не легла спать. Она сидела на краю кровати и держала свои руки на коленях ладонями вверх. Красивые руки. Маленькие, с короткими ногтями, с тонкими пальцами, привыкшими к клею, бумаге и детским пуговицам. Руки, которые завязывали бантики, собирали аппликации, держали за руку умирающую мать, обнимали Артёма. На левой ладони, у основания большого пальца, белел старый шрам от стекла: в десять лет она разбила банку с вареньем. Она смотрела на них и думала: завтра их не будет. — Ты ещё не спишь? — тихо спросил Артём с соседней койки. — Не могу. — Я тоже. Он не спал уже почти трое суток, и это было видно. Глаза ввалились, кожа на скулах натянулась, губы потрескались. Но он держался. Ремни лежали на койке нетронутыми: он отказался, сказал, что ремни ему больше не нужны. — Оно сейчас тихое, — объяснил он. — Копит силы. Думаю, на неё, на Настю. — На меня, — поправила она. — Я сказал «на неё», потому что оно говорит про тебя «она». Оно тебя очень ждёт. Она усмехнулась. Странно: она давно перестала бояться этого слова. За окном горели фонари. В палате было тепло и пахло лекарствами. Маша спала, свернувшись клубком, обнимая подушку, как в детстве. Кирилл сидел на стуле у двери с открытыми глазами, положив на колени большой газовый ключ, который принёс из цеха. Ахметов дремал на диване, сидя, по-стариковски откинув голову. Часы на стене показывали три часа одиннадцать минут. — Настя, — Артём подошёл и сел рядом. — Я хочу тебе сказать. Пока оно тихое. — Говори. — Я тебя люблю. — Знаю. — Нет, послушай. Я это сказал не потому, что страшно. Я это говорю, потому что раньше говорил слишком редко. Вот здесь, — он приложил ладонь к груди, — сейчас очень много всего. И почти всё это про тебя. Оно пыталось это выковырять. Не смогло. Может, поэтому и тянет. Она прижалась лбом к его плечу. — Тихо. Не надо. Ты сам себя накручиваешь. — Наверное. Часы щёлкнули. Три часа двенадцать минут. Настя услышала, как кто-то тихо засмеялся. Смех шёл не из комнаты. Он шёл изнутри неё, из груди, из живота, из подушечек пальцев. Она почувствовала, как руки холодеют. Не резко, не как от мороза: постепенно, от кончиков пальцев вверх, к запястьям. Онемение поднималось по венам, как ртуть в градуснике. Она посмотрела вниз. Вены на её руках стали видны. Синие, надутые, и по ним, как по нитям, шло движение. Кожа над ними стала прозрачной. Под ней двигались тонкие белые волокна, вплетаясь в кровеносные сосуды, оплетая мышцы, соединяя кость с костью. — Кира! — крикнул Артём. — Ахметов! Все проснулись. Пальцы Насти, крепкие, чувствительные, привыкшие к малейшему движению, вдруг перестали сгибаться. Они выпрямились и застыли, как деревянные. Кожа на подушечках стала гладкой, гладкой, как воск. Отпечатки исчезали. На их месте появлялись маленькие красные крапинки. Проколы. — Господи, — прошептала она. — Господи, нет. Из вентиляции сверху свесился тонкий длинный палец с иглой на конце. Игла нацелилась ей в глаз. — Не бойся , — сказал женский голос. — Мне нужна только примерка. Артём бросился к ней и заслонил собой. Игла ударила его в плечо, пробила насквозь, брызнула кровь. — Артём! — Держись! — прохрипел он. — Держись, не смотри… Второй удар, третий. Из его плеча торчала уже не одна игла, а три, и на каждой висела нить, ведущая наверх. Он не двигался. Стоял, прикрывая её, и глаза его закатывались. — Я не пущу, — цедил он сквозь зубы. — Не пущу… Из его спины, между лопатками, вдруг открылся рот. Тот самый, второй. Он раскрылся с чавкающим звуком, и из него, заглушая всё остальное, заговорил тот, другой, знакомый, тягучий голос: — Дорогая. Давай без глупостей. Настя, оглушённая, упала на колени. — Я хочу предложить тебе сделку. — Нет. — Ты даже не послушала. — Мне не нужно. — Тебе нужно. Рот на спине Артёма ласково улыбнулся. — Отдай мне руки и глаза. Добровольно. Сейчас. Без примерки, без мучений, аккуратно. Я сделаю всё быстро. Ты не почувствуешь. И взамен я его отпущу. Настя подняла голову. — Что? — Артёма. Я отпущу его. Уберу нить. Верну ему всё, что взял. Он проснётся утром чистым и здоровым, и вы с ним пойдёте домой. Вы, оба. Остальные тоже. Я даже забуду о вас. Обещаю. Тишина. — Только твои руки. Только глаза. Ты же понимаешь, что это очень маленькая цена? Ты совсем молодая, но ты видела, как люди теряют куда больше. И знаешь, что руки без тела всегда красивее. — Нет, — прохрипел Артём. — Нет, Настя, нет, не соглашайся, оно врёт… — Я не вру , — обиженно сказал рот. — Я никогда не вру. Я просто не договариваю. Хочешь узнать, чего именно? Настя молчала. Она смотрела на свои застывшие, восковые пальцы. На кровь, стекающую по Артёмовой руке. На иглы, торчащие из его плеча. Три года назад её мать умерла на её руках. Две недели она держала её за руку, поила из ложечки, меняла постель. Она думала: если у меня хватает рук, значит, я справлюсь. Оказалось, нет. — Сколько у меня времени? — тихо спросила она. — До утра. — Настя! — Артём схватил её за плечо. — Нет! — Тише. Она подняла глаза. Посмотрела на рот, шевелившийся у него между лопаток, и на секунду встретилась с чем-то, что смотрело на неё оттуда, из глубины. С чем-то очень старым, очень терпеливым и очень голодным. — Ответ, — сказала она, — нет. — Что? — Нет. Забирай, что можешь. Я не отдам ничего добровольно. Рот на спине скривился. — Глупая девочка , — прошептал он. — Я всё равно возьму. Но тогда будет больно. Больно было. Она не помнила, как долго. Может, минуту, может, десять. Иглы вошли в её ладони, в запястья, в предплечья. Ахметов кричал, Кирилл, безмолвный, бил по вентиляции газовым ключом, Маша визжала, разбрасывая пламя из зажигалки. Артём держал Настю, прижимая её лицо к своей груди, чтобы она не видела. Она всё равно видела. Не глазами. Глаза были закрыты. Но в ту минуту, когда игла коснулась её левого века, что-то в её зрении открылось. Как будто с глаз убрали плёнку. Комната развернулась перед ней не так, как раньше. Не в цвете, а в нитях. Они были повсюду. Тонкие, светящиеся, белые, красные, серебристые. Нити шли от каждого предмета, от каждого человека, вплетались друг в друга, образуя паутину. Они пронизывали стены, потолок, пол. Уходили в вентиляцию, в трубы, в проводку. Тянулись через окно на улицу, через город, через всю степь. Она видела, как нити тянутся к каждому человеку в палате. От Маши шла тонкая белая: к лицу, ко лбу, к шву на линии волос. От Кирилла красная, к горлу. От неё самой золотистая, к рукам, к глазам. От Ахметова серая, старая, толстая, идущая от сердца прямо в вентиляцию: она была там тридцать лет, не оборвалась ни разу. И от Артёма к потолку шла целая паутина. Сотни нитей. Все они сходились в одной точке, в центре груди, чуть левее рёбер. Там лежал узелок. Маленький. Размером с фасолину. Чёрный, блестящий, туго затянутый. Он пульсировал, вздрагивал в такт двум сердцам, и вокруг него нити переплетались в сложную, красивую, страшную вышивку. Как корни вокруг камня. Она поняла. Он не в желудке, как думал старик. Не в горле. Он в самом дорогом месте . В том, что было ей дорого. В том, что она любила в нём больше всего: в сердце. Игла исчезла. Боль отступила. Кто-то тихо шептал ей на ухо: — Не отдавай… не отдавай… мы с тобой… Она открыла глаза. Перед ней, в воздухе, стояла тень. Прозрачная, дрожащая, серая. Коротко стриженная. Курточка с расстёгнутой молнией. Данияр. Лица не было, но он смотрел на неё, и Настя знала: он улыбается. — Он боится узла , — шептала тень. — Он боится его больше всего. Найди его. Разрежь. Мы поможем. — Кто «мы»? — Все, кого он сшил. Тень качнулась. Растаяла. На секунду, по всей палате, по стенам, по потолку, по вентиляции проступили десятки лиц, безглазых, безротых, с зашитыми веками. Они смотрели на неё. Они ждали. Потом всё исчезло. Настя лежала на полу. Руки горели, будто их обварили. Пальцы снова шевелились: слабо, дрожа, но шевелились. На ладонях остались красные точки, как следы от уколов. Тысячи. Каждая пульсировала. — Живая, — выдохнул Ахметов, склонившись над ней. — Господи. Настя. Ты меня слышишь? — Слышу. — Что ты видела? Она села. Посмотрела на Артёма. Он стоял на коленях, весь в крови, с пустым, измученным лицом, и смотрел на неё, ожидая приговора. — Узел, — сказала она. — Что? — Я видела узел. Я знаю, где он. Она вытянула руку и коснулась его груди. Точно там, где билось второе, тонкое, частое сердце. — Здесь. Глава 17. Пятница Пятница в Петропавловске началась со снега. Он выпал ночью, тихо и быстро, как выпадает в этих местах в первую неделю октября. К утру город лежал под тонким белым покрывалом: крыши, машины, качели во дворах. Дворники счищали его с тротуаров. Дети, оживлённые, лепили снеговиков. Люди шли на работу, кутаясь в шарфы. Обычный день. Как будто ничего не происходило. Только в окнах домов, в автобусах, в магазинах, на остановках светились экраны. Красные точки. Люди смотрели в телефоны, не отрываясь. Не читали, не листали: просто смотрели. И шли. Настя заметила это, когда они с Ахметовым вышли из аптеки. Улица была полна людей, и все они двигались в одном направлении. К окраине. Медленно, ровно, как стадо. Никто не разговаривал. Никто не оглядывался. — Смотрите, — прошептала она. — Вижу. Ахметов проводил взглядом женщину с коляской, идущую в толпе с невидящими глазами. Из коляски высовывалась кукла. Настоящего ребёнка в ней не было. — Они не знают, что делают, — сказал он. — Их ведёт приложение. — Сколько их? — Не знаю. Может, тысяча. Может, десять. — Мы не сможем их остановить. — Нет. Настя закрыла глаза. Сквозь веки она всё ещё видела нити. Тонкие, светящиеся, тянущиеся от каждого прохожего к одной точке на горизонте. Комбинат. Ахметов приехал в два часа дня на своём потрёпанном «Ниссане», забитом доверху. На заднем сиденье и в багажнике лежали три баллона: два кислородных и один пропановый. Газорезная горелка, шланги, ящик с инструментами, ломы и три огнетушителя. Он вышел, тяжело опёрся о дверцу и положил ладони на поясницу. — Ну что, — сказал он. — Все готовы? Кирилл, стоявший на крыльце, кивнул. Написал на планшете: «Я готов». — Тогда грузим, — Ахметов пожал плечами. — Возьмём сколько унесём. И ещё вот. Он вытащил из-за пазухи бутылку, обёрнутую в газету. — Спирт. Девяносто шесть градусов. Из ординаторской. Если что, поджигай. — Вы понимаете, что там будет? — спросила Настя. — Понимаю. Не понимаю. Мне шестьдесят лет. Я много чего видел. Но чтобы у мальчишки голос отняли, такого не видел. Я за это хочу спросить. Пусть ответит. Он сказал это просто, без пафоса. Настя посмотрела на Кирилла. Тот стоял, опустив голову, и по его щекам катились слёзы. Ахметов вздохнул. — Хорошо, — сказал он. — Тогда так. Я еду первым, вы за мной. Двигатель не глушим. Из машин не выходим без команды. Если через два часа мы не выйдем, — он посмотрел на Настю, — уезжайте. Сожгите машину. Не возвращайтесь. — А если выйдем? — Тогда будем ехать очень быстро. Кирилл написал на планшете: «Спасибо». Ахметов только кивнул. Маша собирала сумку в палате. Она уже могла ходить, опираясь на костыли, и хотя ожог на ноге болел, идти могла. Она достала из тумбочки ножницы, зажигалки, бутылку спирта. Потом остановилась, взяла в руки телефон. Долго на него смотрела. Красная булавка на экране пульсировала. Маша открыла заметки. Написала длинное письмо. Потом стёрла. Написала короткое. Потом положила телефон на подушку и подошла к зеркалу. Из зеркала на неё смотрела бледная, осунувшаяся девушка с шёлковым швом на линии волос. Длинные ногти, чёрные, кривые, торчали, как когти. Она уже не срезала их. Она просто носила: они выросли и не собирались останавливаться. — Ты красивая, — сказала Маша своему отражению. Отражение улыбнулось. Она вздрогнула. Но вместо того чтобы отступить, шагнула ближе. — Слушай меня, — сказала она. — Ты знаешь, что я знаю. Так что не играй. Я иду туда. Я сделаю так, чтобы у тебя ничего не получилось. И ты мне поможешь. Правда? Отражение перестало улыбаться. Чуть склонило голову набок. — Помогу , — сказали его губы, не издав ни звука. Маша кивнула. Медленно подняла руку и коснулась стекла кончиком когтя. Зеркало треснуло, тонко, по диагонали. Вечером, на крыше больницы, Артём и Настя стояли рядом, держась за перила. Внизу мигали огни города. Снег падал мелкими хлопьями, медленно, как в кино. — Красиво, — сказал он. — Ага. — Помнишь, как мы познакомились? — Ты чинил камеру в вестибюле. Я вышла после последней пары. Ты сказал: «Это была не я, это провода». — Ты засмеялась. — Я не засмеялась. — Засмеялась. Она улыбнулась, впервые за несколько дней. Они молчали. Потом Артём достал из кармана что-то маленькое, завёрнутое в бумажную салфетку, и протянул ей. — Это что? — Открой. Она развернула. Внутри лежало кольцо. Тонкое, серебряное, с крошечным серым камнем. Совсем простое. — Я купил в августе, — сказал он. — Хотел на Новый год. Думал, красиво будет. Ёлка, шампанское, всё такое. Потом всё это случилось. Я его таскал в кармане. И вот подумал, если не сейчас, то никогда. Настя стояла, не дыша. — Ты сейчас делаешь мне предложение перед тем, как мы идём на смерть? — Да. — Он покраснел. — Наверное, глупо. — Очень глупо. — Я знаю. — Я согласна. Он моргнул. — Что? — Согласна. Надень. Он надел. Колечко село на палец как влитое. Красные точки на её ладонях слабо блеснули в свете фонарей. — Слушай, — тихо сказала она. — Пообещай мне одну вещь. — Что угодно. — Если я скажу, что нужно резать, ты не будешь спорить. Что бы ни было. Даже если это будет больно. Даже если ты решишь, что умрёшь. Артём долго смотрел на неё. — Обещаю, — сказал он. — Но и ты пообещай: если я стану им, не колеблись. — Не стану. — Пообещай. — Обещаю. Они стояли в снегопаде, обнявшись, и никто из них не знал, что говорит правду только один. Глава 18. Камера номер семь Они выехали в девять вечера, когда стемнело. «Ниссан» Ахметова шёл впереди, такси следом. На переднем сиденье такси сидел водитель. Сзади ехали Кирилл, Маша с костылями между колен, Настя и Артём. Дорога, которую они проехали неделю назад, оказалась неузнаваемой. Асфальт был усыпан людьми. Они шли по обочинам, по разделительной, по дороге, прямо под колёса. Сотни, тысячи. Молчаливые, медленные. Мужчины, женщины, старики. Подростки с рюкзаками. Женщины в домашних тапочках. Охранники в форме, полицейские. Каждый шёл, уткнувшись в телефон, с красным отблеском на лице. Такси ползло со скоростью пять километров в час. Люди расступались, не поднимая глаз. — Они не видят нас, — тихо сказал Артём. — Что? — Совсем. Для них мы не существуем. Они видят только экран. — Что оно с ними сделает? — Не знаю, — сказал Артём. — Не хочу знать. У железнодорожного переезда толпа сгустилась. Огни шлагбаума мигали красным. Будка была пуста. Но в ней горела лампочка, и на стене, в жёлтом круге света, шевелилась тень. Тень человека с длинными руками. Все проехали мимо, не оглядываясь. Потом были склады. Заборы. Пустыри. Над промзоной висела луна, огромная, бледная, и в её свете асфальт блестел, как вода. Впереди, в километре, маячил силуэт комбината: чёрный, длинный, прижавшийся к земле. — Приехали, — сказал Кирилл, останавливаясь. Настя вышла из машины. Холод ударил в лицо. Под ногами хрустел снег, а в снегу, повсюду, лежали зубы. Крупные, мелкие, молочные, коренные. Ковёр из белых крошек. Ахметов заглушил «Ниссан». Связи не было. Телефоны показывали одну красную булавку. — Тогда в добрый час, — сказал он и перекрестился. Ахметов помог достать баллоны. Они разложили снаряжение: два кислородных, один пропановый, горелка, огнетушители, спирт. Кирилл надел на плечо рюкзак с ломом и монтировками. Маша, опираясь на костыль, взяла в руку бутылку спирта. Настя прижимала к груди ножницы в холстине. Артём стоял рядом, бледный, на грани. — Я иду первым, — сказал он. — Нет, — возразила Настя. — Я знаю дорогу. — Он тебя чувствует. — Именно поэтому. Она хотела спорить. Но он посмотрел на неё, и она увидела, что это тот, настоящий Артём, который принял решение. — Хорошо. Впереди. Мы за тобой. Ворота цеха были открыты. Внутри было тихо. Крюки под потолком не качались. Ни тел, ни бирок, ни лампочки. Огромный зал, пустой и холодный, освещался только лунным светом, лившимся сквозь разбитые окна. Пол блестел от застывшего жира. Пахло сладким, но слабо, будто запах был здесь давно и просто въелся в стены. — Он сейчас не здесь, — прошептал Артём. — Я чувствую. Он внизу. — В швейной? — Да. Они пошли вдоль рельсов. Луч фонарика Ахметова скользил по стенам. Настя, в которой ещё жила ночная примерка, видела нити: они тянулись по полу, толстые, белые, живые, и сходились у дальней двери. Коридор с холодильными камерами был таким же, каким они его помнили. Кафель, номера, рычажные затворы. «Камера №1». «№2». «№3». Двери закрыты. За ними что-то шевелилось, шуршало, шептало. — Не слушайте, — сказала Настя. — Идём. «Камера №7» находилась в конце коридора, в тупике. Дверь была тяжёлая, толстая, с двумя запорами. Ахметов взялся за рычаги, потянул. Заскрежетало. Запоры открылись сами. Внутри была не камера. Это была лестница. Узкая, каменная, винтовая, уходившая вниз. Стены её были влажными, покрытыми белым налётом. С потолка свисали нити. Много. Тысячи, тонких, как паутина, они колыхались от ветра, которого не было. — Спускаемся, — прошептал Ахметов. — По одному. Настя, ты со мной. Кирилл, ты замыкаешь. Не поворачивайтесь спиной к стене. Они шли вниз долго. Двадцать ступеней, тридцать, сорок. Воздух становился гуще и теплее. Пахло сладко и тошнотворно, как в мясной лавке в жару. Где-то внизу, очень далеко, слабо и монотонно стучало: тук-тук-тук-тук-тук. Настя поняла, что это звук швейной машинки. Лестница кончилась широким арочным проёмом. За ним лежал зал. Огромный, круглый, метров пятьдесят в диаметре, с куполообразным потолком, уходящим в темноту. Стены были сложены из красного кирпича, старого, дореволюционного, влажного. Посередине зала, на возвышении из каменных плит, стоял стол. Не хирургический, не стальной. Обычный деревянный швейный стол, тёмный, с чугунными ножками. На нём, прикрученный винтами, находился огромный чёрный аппарат, весь в золотых узорах, с колесом, с педалью, с иглой, движущейся вверх-вниз сама по себе. «Зингер». Машинка шила. Быстро, ровно, гудя, как рой пчёл. Из-под иглы выползала полоса ткани. Не ткани. Кожи. Тонкой, светлой, человеческой. Она тянулась по столу, сползала на пол, лежала складками, обвивала ножки стола, уходила в темноту. Вокруг машинки, на расстоянии нескольких метров, висели коконы. Десятки. Сотни. Из белых нитей, размером с человека, они свисали с потолка на тонких цепочках и слегка покачивались. Внутри каждого угадывался силуэт. Некоторые шевелились. Некоторые были совсем неподвижны. Один, поближе, дёрнулся, и из щели между нитями показался глаз. Человеческий. Карий, за круглыми стёклами. — Ерлан, — прошептала Настя. Она подошла. Подняла руку. Коснулась кокона, и из-под нитей раздался слабый, задыхающийся всхлип. — Живой, — сказала она. — Он живой. Они все живые. — Тише, — прошептал Ахметов. — Не трогай пока. Артём стоял в стороне, глядя на машинку, и лицо его было серым. Он дрожал. — Он не спит, — сказал он. — Он прячется. — Где? Артём молча показал вверх. Под куполом, над машинкой, в самой густой тьме, висел огромный кокон. Больше остальных. Белый, туго стянутый, испещрённый красными жилками. Он тихо, размеренно пульсировал, как сердце. Часы, повешенные на кирпичной стене (старые, с римскими цифрами, все стрелки покрыты копотью), показывали одиннадцать двадцать восемь. — У нас полчаса, — прошептала Настя. — Он спит. Артём, на стол. — Что? — Ложись. Быстро. Ахметов, скальпель. Кирилл, держи фонарь. Маша, к стене, следи за коконом. Если шевельнётся… — Понятно, — сказала Маша. Голос у неё был странно спокойным. Артём лёг на каменную плиту рядом со швейной машинкой. Игла двигалась в полуметре от его лица, вверх-вниз, вверх-вниз. Она не тронула его. Он чувствовал её тепло на щеке. Настя взяла ножницы. Развернула холстину. Металл в руке потеплел. — Я не хочу тебя резать, — прошептала она. — Знаю, — сказал он. — Режь. Она положила ладонь ему на грудь, туда, где билось второе сердце. Вдохнула. Выдохнула. Ахметов разрезал футболку одним движением. Показалась гладкая, тёплая, живая кожа, вся в шрамах от прошедших дней. Ахметов поднёс скальпель. И тогда с потолка, из огромного белого кокона, донёсся тихий, довольный, невыносимо ласковый голос: — Вы пришли рано. Машинка замолчала. В зале стало тихо. Только капала где-то далеко вода: кап, кап, кап. — Я не одета. Как невежливо. Кокон над ними дрогнул. По нему пошла дрожь, от вершины к основанию. Красные жилки набухли. Нити лопнули, разошлись. Из разрыва, медленно, лениво, как у бабочки, вылезающей из куколки, показалась длинная, влажная, бело-красная рука с семью пальцами. Часы на стене показывали одиннадцать тридцать одну. — Ладно , — вздохнул Портной. — Одеваться буду при вас. Простите заранее. Книга третья. Узел Глава 19. Швейная Он спустился медленно, как спускаются по лестнице в собственном доме. Длинная белая рука зацепилась за цепь, за ней вторая, потом показалась голова: маленькая, круглая, в чужой коже. Портной повисел секунду вниз головой над швейным столом, оглядывая гостей с тем самым вежливым любопытством. Потом мягко, беззвучно, как капля, упал на каменные плиты и выпрямился. Три метра. Сплетённое из сухожилий тело блестело, как мокрая верёвка. Иглы на пальцах позвякивали, задевая друг друга. В груди, в вертикальной пасти, скрежетали чужие зубы. — Добрый вечер , — сказал он. — Простите, что в таком виде. Я не привык к визитам заранее. Он подошёл к швейной машинке. Игла на её головке уже снова двигалась, вверх-вниз, вверх-вниз, и из-под неё выползало полотно, тонкое, светлое, скользкое. Портной взял его обеими руками. Встряхнул. Ткань развернулась в воздухе, как парус, и стало видно, что это платье. Длинное, до пола. Сшитое из человеческой кожи. Тонкие полосы, соединённые мелкими стежками, сложены так аккуратно, что швы почти не видны. На груди и плечах, как броши, были пришиты лица. Десятки лиц: мужских, женских, молодых, старых. У каждого шевелились губы. Они шептали. Слабо, неразборчиво, на разных языках. Портной надел платье через голову. Ткань легла на его тело, обтянула плечи, заструилась по бёдрам. Он стал казаться выше, стройнее, почти красивым. Из выреза платья вытянулась шея, и на ней, поверх детского лица, медленно опустилась ещё одна маска: гладкая, юная, с ровным носом и большими тёмными глазами. Лицо Асель. Той самой студентки, которую они видели в эфире. Оно улыбнулось. — Так лучше , — сказал он голосом Асель, чуть дрожащим, чуть испуганным. — Правда? Настя не слышала собственного дыхания. Ножницы в руке горели. — Я вас ждал , — продолжал Портной. — Знаете, что самое интересное в вечерних платьях? В них нельзя драться. Я даже не хочу. Мне просто нужно подождать двадцать пять минут. А вы пока развлекайтесь. Он повёл рукой. Коконы вздрогнули. Один за другим, все, что висели вокруг, они раскрылись. Белые нити расползлись, отпустили то, что держали, и на каменный пол посыпались тела. Не мёртвые. Хуже. Живые. Двигающиеся, но не по своей воле: к их суставам, к запястьям, локтям, коленям, шеям были пришиты нитки, идущие вверх, в темноту купола. Кукловод дёргал их сверху. Они поднялись, все разом, как марионетки, поставленные на ноги одним движением. И медленно, шаркая, повернули лица к людям у стола. Их было около сорока. Мужчины, женщины. Кто-то в больничных халатах. Кто-то в спортивных куртках. Студенты с эфира, у которых лица были аккуратно вырезаны и вместо них зияли красные ямы. Ерлан в разорванном халате, с ниткой, идущей из пустого зубного гнезда прямо в потолок. Человек в форме сторожа. Женщина с зашитыми глазами. — Мои гости , — сказал Портной. — Они очень рады вас видеть. Кирилл ударил первым. Он метнулся вперёд, взмахнул газовым ключом и врезал ближайшему куклоподобному. Тело отлетело, ударилось об колонну, зашевелилось. Нити натянулись, и оно поднялось снова. Кирилл ударил ещё. Ещё. Хруст костей, треск сухожилий. Мужчина в куртке упал, но руки продолжали двигаться, тянулись к его ногам. — Огонь! — заорал Ахметов. Он поднёс зажигалку к струе кислорода, бьющей из баллона, и спирт вспыхнул. Волна огня лизнула первый ряд. Куклы загорелись. Нити полыхнули, как порох, с тонким свистом, и тела, лишённые нитей, беспомощно рухнули на пол. Но из-под купола сыпались новые нити, и куклы вставали снова. Маша, опираясь на костыль, подошла к упавшему студенту. Тот лежал на боку, дёргаясь, и из его затылка тянулась белая нитка. Она присела. Подняла руку с длинными чёрными ногтями и провела одним по нитке. Нитка лопнула. Раздался тихий, почти жалобный вздох. Студент замер. Глаза, пустые ямы, закрылись. Он обмяк. Маша посмотрела на свои пальцы. — Ах, вот оно что, — прошептала она. Она встала. Опираясь на костыль, стала обходить кукол одну за другой. Ногти двигались быстро, безошибочно, как ножницы: чик, чик, чик. Каждая нить, которую она перерезала, обрывала жизнь марионетки. Куклы падали, как срезанные колосья. — Не смей , — рявкнул Портной. Впервые голос его утратил ласку. Он шагнул к Маше. Иглы на его пальцах нацелились ей в лицо. Из зеркала на её груди, из маленького карманного зеркальца, которое она держала в кармане куртки, что-то вылетело. Тонкая тень. Она метнулась между Машей и Портным, распахнула пасть и вгрызлась ему в запястье. Портной вскрикнул. Отражение Маши, ухмыляясь, висело на его руке, скаля зубы. Потом стало тонким, как дым, растворилось и исчезло. На запястье Портного осталась рваная рана, из которой тёк чёрный сок. — Мелкая дрянь , — прошипел он. — Она моя, — сказала Маша. — И она сделает всё, что я попрошу. Она улыбалась. Впервые за неделю по-настоящему. Ахметов тем временем разрезал футболку на груди Артёма. Настя стояла рядом, держа ножницы обеими руками. Часы на стене показывали одиннадцать сорок три. — Скальпель, — сказала она. Хирург положил инструмент ей в ладонь. Она поднесла его к грудной клетке, слева, между четвёртым и пятым ребром. Кожа была тёплой, влажной, в мелких красных точках. Под ней билось второе сердце. Она чувствовала его подушечками пальцев: быстрое, лёгкое, чужое. — Делай, — прошептал Артём. Настя надавила. Кожа раскрылась, потекла кровь. Артём выгнулся, зубы стиснуты, на лбу вздулись жилы. Она вела лезвие ровно, привычно, как учили на занятиях по первой помощи в колледже, и рядом Ахметов ловко раздвигал края раны расширителем. Показалась мышечная ткань, розовая, блестящая. Дальше рёбра. Белые, гладкие, с тонкой нитью, идущей вдоль каждой кости. — Нити, — выдохнул Ахметов. — Они… они уже везде. — Знаю. Я вижу. Она видела. Сквозь рёбра, сквозь мышцы, в глубине, пульсировал чёрный узелок. Размером с фасолину. Вокруг него густо, как корни, сплетались тонкие белые нити. — Артём, — сказала она. — Сейчас будет больно. — Я готов. — Не ври. — Не готов. — Так лучше. Она взяла ножницы. Длинные, тяжёлые, холодные. Приставила кончиком к разрезу. И тут Портной остановился. Он стоял в трёх метрах от них, в платье из чужой кожи, с лицом Асель, и смотрел на неё. Долго, внимательно, не двигаясь. Потом улыбнулся. — Вот ты и нашла , — сказал он. — Только знаешь, милая, я тебя не остановлю. Потому что не могу. Часы бьют. — Что? — Тебе не хватит двадцати минут. Ты неопытный хирург. Он поднял палец. — Но я могу помочь. Ахметов? Хирург замер. Тонкая серая нить, та самая, которую Настя видела в палате, идущая от его сердца в потолок, натянулась. Ахметов побледнел. Открыл рот. — Настя, — тихо сказал он. — Режь. — Что? — Режь, пока я держу. Нить дёрнулась. Ахметова подняло на цыпочки. Он застонал, но не отпустил расширитель. Второй рукой он схватился за нить, обмотал её вокруг ладони, вцепился. Нить натягивалась, врезалась ему в кожу, в мясо. Из ладони брызнула кровь. — Режь! — рявкнул он. — Быстро! Настя не пошевелилась. — Я сказал, режь! Портной сделал шаг. Ахметова рвануло вверх, в воздух, футов на пять. Он повис, болтая ногами, и его белая рубашка разошлась спереди. Из груди, из самой середины, из кожи, из рёбер, торчала нить. Толстая, серая, живая. Она вылезла наружу, как червь из яблока, и потянула за собой красное, влажное, пульсирующее. Сердце. Ахметов посмотрел на неё сверху вниз. Мягко, устало, с чем-то, похожим на облегчение. — Ты права, — сказал он тихо. — Мне действительно очень давно пора. Он выхватил из кармана зажигалку. Чиркнул. Ткнул огоньком в струю кислорода из баллона у своих ног, которую всё это время держал в другой руке, и разжал пальцы. Воздух взорвался. Глава 20. Узел Огонь был белым. Он ударил вверх, к куполу, сметая коконы, нити, куклы, разрывая тьму. Волна жара сбила Настю с ног. Кирилл упал, закрыв голову руками. Маша заорала, прикрывая лицо. По сводам раскатился грохот, и с потолка посыпалась пыль, кирпичи, обрывки паутины. Когда Настя подняла голову, зал тонул в дыму. Ахметова не было. Только чёрное, дымящееся пятно на полу, и рядом, целые и невредимые, валялись очки Ерлана. Она не поняла, откуда они взялись. Наверное, сорвало с полки. Или с чьих-то остатков. — Ахметов… — прошептала она. — Ах , — раздался тонкий, надтреснутый голос. — Как невежливо. Из дыма вышел Портной. Платье на нём тлело. Кожа лопалась, отслаивалась, обнажая тело из сплетённых сухожилий, обожжённых, чёрных. Лицо Асель обгорело наполовину. Под ним виднелось детское, кривое, с оторванным ухом. Он хромал. Одна рука висела плетью. Иглы на пальцах оплавились, некоторые сломались. Но он шёл. Медленно, упорно, как раненое животное, и в глазах его, в разных, невпопад посаженных глазах, горела ярость. — Ты , — прошептал он, глядя на Настю. — Ты заплатишь. Она не слушала. Не оборачивалась. Она встала на колени рядом с Артёмом, который лежал без сознания, весь в крови, с раскрытой грудью, и взяла ножницы. Тяжёлые металлические лезвия потеплели. Она почувствовала, как они тонеют в её ладони. Ручки остались прежними, но лезвия становились всё уже, всё легче, всё острее, превращаясь в две тончайшие блестящие иглы, которые почти не весили. — Не смей! — завизжал Портной. Настя вдохнула и вонзила ножницы в разрез. Они вошли без сопротивления. Не через рёбра, не через мясо, а как сквозь воду. Лезвия скользили внутри груди Артёма, огибая кости, легкие, аорту. Настя видела всё: розовое, пульсирующее сердце, тонкие белые волокна, идущие к нему со всех сторон, и в самом центре, между желудочками, чёрную бусину узла. Он был совсем маленьким. Она видела его так же ясно, как собственные ладони. Узелок, размером с зерно, из чёрных нитей, обмотанных вокруг сердечной мышцы так плотно, что она словно срослась с ним. И в этом узелке, в его чёрной глубине, что-то поблёскивало. Что-то знакомое. Она наклонилась. Из чёрных нитей на неё смотрело крошечное лицо. Её собственное. Вышитое, детское, с двумя бусинами серых глаз и чуть кривым ртом. Кукла размером с ноготь, сделанная из её волос, из её кожи, из воспоминаний Артёма о ней. Из всего, что он любил в ней больше всего. В самом дорогом месте , вспомнила она. Там, где болит от любви. — Прости, — прошептала она. — Прости меня. Ножницы сомкнулись. Раздался тихий щелчок, похожий на разрыв нитки. Узелок распался на две половины. Куколка вздрогнула, и на крошечном лице открылся рот, беззвучно, отчаянно, как у рыбы, вынутой из воды. Артём закричал. Нет, закричали не только он. Закричал весь зал. Закричал Портной. Крик поднялся к потолку, тонкий, дребезжащий, невыносимо женский, и от него по камню побежали трещины. Куклы падали, как подкошенные. Нити, свисающие с купола, лопались, одна за другой, со звоном, как гитарные струны. Швейная машинка на столе взвизгнула, игла замерла на полдвижении, и с неё, шипя, слетела полоса кожи. Тело Портного начало расплетаться. Сначала на руках: белые жгуты сухожилий распустились, как вязание, у которого дёрнули за ниточку. Потом на груди. Броня из плетёных тканей осыпалась, и из-под неё, дымясь, стали выпадать кости, зубы, ногти, глаза. Сотни глаз. Они катились по полу, как бусины, и в каждом на секунду мелькало осознание, потом свет гас. Платье из кожи лопнуло по швам и сползло, обнажив то, что было под ним. Настя ожидала увидеть чудовище. Но на камнях, среди останков собственного тела, сидело нечто совсем другое. Маленькая старуха. Ростом с ребёнка. Сухая, сморщенная, в лохмотьях, сшитых из разноцветных лоскутов. Голова обвязана платком. Лицо коричневое, изборождённое морщинами, с провалившимся ртом и глубокими глазницами, забитыми ватой. Руки лежали на коленях, узловатые, с длинными жёлтыми ногтями. Она подняла лицо. Вслепую, наугад, повернула его к Насте. — Ты… очень аккуратная девочка , — прошептала она тоненьким, шелестящим голосом, в котором ещё чудилась прежняя ласка. — Я давно не встречала таких. Её рот растянулся в улыбку. — Ты меня развязала. Спасибо. Мне было тесно. — Умри, — сказала Настя. — Уже , — тихо ответила старуха. Она начала рассыпаться. Сначала руки, потом плечи. Лохмотья истлевали, кожа сохла, растрескивалась, осыпалась серым пеплом. Через несколько секунд на месте старухи осталась только кучка праха и рядом, на камне, несколько чёрных нитей. Они лежали неподвижно. Никто не заметил, как одна из них, самая тонкая, почти невидимая, вдруг дрогнула. Скользнула по камню, как змея, тихо, незаметно, юркнула к столу, где лежал Артём. Вползла на плиту. Нашла разрез на его груди и, пока Настя, обессиленная, прижимала руки к его ране, нырнула внутрь. Рана закрылась. Не сама. Настя закрыла её ладонями, потому что кровь текла. Но, поднимая руки, она заметила, что края разреза сомкнулись аккуратно, без шва, будто кожа срослась за секунду. — Артём, — прошептала она. — Артём! Он застонал. Открыл глаза. Они были голубыми, влажными, полными слёз. Человеческими. — Настя, — хрипло прошептал он. — Мне больно. Мне очень больно. Мне страшно. Она разрыдалась. — Слава богу. Слава богу. Она обняла его, прижалась лбом к его лбу. Над ними, под сводом, что-то громко треснуло. Глава 21. Рассвет Потолок рушился. Куски кирпича падали в зал, поднимая тучи пыли. Стены дрожали. Сквозь трещины в куполе просачивался лунный свет, и в этом свете, посреди хаоса, шевелились люди. Живые. Те, кто ещё недавно висел в коконах, лежали на каменных плитах, оглушённые, растерянные, хватая ртами воздух. Кто-то плакал. Кто-то звал маму. Кто-то смотрел в потолок широко раскрытыми глазами и медленно вспоминал своё имя. — Вставайте! — крикнула Настя. — Все! Наверх! Быстро! Кирилл, чёрный от копоти, кашляя, помогал подняться женщине в больничной пижаме. Маша, опираясь на костыль, тянула за собой парня в разорванной куртке. Настя подхватила Артёма под мышки, и он, пошатываясь, встал. Швейная машинка стояла на столе, заваленная обломками. Она больше не шила. Игла застыла в верхней точке. Тонкая струйка тёмной жидкости стекала с её корпуса на пол. — Настя! — услышала она знакомый голос. — Настя, сюда! Ерлан. Он стоял на коленях в трёх шагах от неё, в изорванном халате, и протягивал руку. Лицо его было серым от пыли. На левой руке не хватало трёх пальцев. Но он улыбался. Той самой, немного детской, немного виноватой улыбкой. — Я всё помню, — сказал он. — Я всё слышал. Спасибо. Она не смогла ответить. Просто схватила его за руку и потянула за собой. Они бежали вверх по винтовой лестнице. Двадцать ступеней, тридцать, сорок. Сзади, за спиной, рушился зал: рёв, грохот, шипение. Стены трескались, как яичная скорлупа. Свод осыпался в чёрную яму. На последней ступени Кирилл споткнулся. Настя обернулась, протянула руку. Он схватился, выпрямился, и в этот момент открыл рот. — Ааааа! Крик. Настоящий, громкий, хриплый мужской крик. Не шёпот, не хрип. Голос. Он замер. Зажал рот ладонью. Глаза его округлились, и по щекам покатились слёзы. — Я… — сказал он. Тихо, недоверчиво. — Я могу говорить. Маша повисла у него на шее. — Ты можешь говорить, дурак, можешь! — Я говорю. — Говоришь! — Господи, я говорю. Она смеялась и рыдала одновременно. Тонкий красный шов на её лбу, идущий от виска к виску, расходился, распускался, исчезал, как след на песке. К тому времени, как они выбежали в коридор, на её лице не осталось ни следа. Они вырвались из цеха в тот момент, когда рассвет коснулся горизонта. Небо на востоке светлело: сначала серое, потом розовое, потом золотое. Над бетонным забором поднимался тонкий дымок. Позади, в глубине комбината, что-то обрушилось с оглушительным гулом, и вслед за этим из окон, из дверей, из щелей ударили облака пыли. Кирилл остановился посреди снега. Прижал ладонь ко рту. — Маша, — выговорил он. — Маша. Я могу говорить. — Слышу, — прошептала она, вцепившись ему в плечи. — Слышу, Кира. Вокруг них, в снегу, в тусклом утреннем свете, стояли люди. Сотни. Тысячи. Те, кого вела красная точка. Мужчины, женщины, полицейские, старики, студенты. Они замерли на земле, растерянные, с телефонами в руках. Экраны их погасли. Красный блеск исчез. Кто-то озирался, ничего не понимая. Кто-то плакал. Кто-то медленно опускался на колени в снег. Сирены доносились издалека, всё ближе, всё громче. Настя оглянулась. Из ворот комбината, шатаясь, выходили те, кого она вытащила. Сорок человек — она не считала. Они стояли на снегу, щурясь на свет, как слепые котята. Артёма она держала под руку. Он еле шёл, но глаза его были ясными. — Я хочу домой, — тихо сказал он. — Мне холодно. Мне очень холодно, Настя. — Идём. — Мне больно. — Знаю. — Мне страшно. Как будто что-то ушло, а что-то осталось. Она остановилась. Посмотрела на него внимательно. В горле у неё встал ком. — Что осталось? — Не знаю. — Он неуверенно улыбнулся. — Наверное, просто усталость. Всё будет хорошо? — Всё будет хорошо, — сказала она, сглотнув. Он кивнул. Уткнулся лбом ей в плечо. Ножницы лежали у неё за пазухой, завёрнутые в холстину. Она чувствовала их вес. Они больше не были тёплыми. Просто тяжёлый, холодный кусок старого металла. Она дотронулась до них и подумала: надо будет спрятать. Не выбросить. Спрятать. К девяти часам утра территория вокруг комбината напоминала поле боя. Кареты скорой помощи, полицейские машины, пожарные расчёты, журналисты. Люди в форме ходили между ошарашенными людьми, опрашивали, записывали. Никто ничего не понимал. Те, кого вывели из комбината, говорили сбивчиво, бессвязно, про иглы, про нитки, про «Точку», про приложение. Полицейский майор, вытирая лоб, качал головой. Приложения ни на одном телефоне не осталось. Иконка исчезла. Красные булавки пропали. Даже в облаке, даже в истории загрузок, даже в резервных копиях. Как будто его никогда не существовало. Ерлана Жумабекова увезли в больницу, накрыв одеялом. Он не выпускал из рук очки. Двое санитаров осторожно вели его к машине. Настя нашла Кирилла сидящим на подножке скорой. Он смотрел в одну точку. Рядом стояла бутылка спирта, нетронутая. — Ахметов? — спросил он тихо. Голос у него был непривычный, хриплый. Настя покачала головой. — Ясно. Он опустил голову. Выдохнул. — Хороший был человек, — сказал он. — Мог уйти, а остался. — Он помолчал. — Надо сказать его семье. Если у него была. — У него была дочь. В Астане. — Скажи дочери. — Скажу. Кирилл кивнул и вытер глаза рукавом. Над степью, над заснеженной промзоной, над развалинами комбината вставало солнце. Красное, огромное, совсем не такое, как в те долгие ночи. Оно окрасило снег в розовое, крыши в золотое, и на секунду казалось, что весь этот кошмар был просто дурным сном. Артём сидел на бордюре, укутанный в чью-то куртку, и смотрел на восход. Настя села рядом, взяла его за руку. — Красиво, — сказал он. — Красиво. Он повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах стояли слёзы. — Мы справились, — прошептал он. — Справились. Он обнял её. Она закрыла глаза, уткнувшись лицом в его шею. Именно поэтому она не увидела, как в этот момент, под воротником куртки, чуть ниже линии волос, по коже Артёма скользнула тонкая, белая, почти невидимая нить, вползла под кожу и исчезла. Глава 22. После Официальная версия появилась через сутки и была короткой. «На окраине Петропавловска, на территории заброшенного предприятия, произошёл взрыв бытового газа. В результате выброса неустановленного вещества более двух тысяч человек, находившихся поблизости, испытали симптомы массовой интоксикации: дезориентацию, галлюцинации, потерю памяти. Пострадавшие госпитализированы. Расследование ведётся». Про «Точку» не было ни слова. Про приложение тоже. Всех, кто заикался о красных булавках, вежливо выслушивали и отправляли к психиатру. Люди, которые ещё вчера клялись, что видели чудовище, через три дня уже говорили: «Наверное, отравились». Комбинат снесли за неделю. Приехали экскаваторы, бульдозеры, самосвалы, и к концу октября на месте цехов лежало ровное серое поле, присыпанное снегом. Над воротами, которых больше не было, на прощание торчал один ржавый крюк. Потом убрали и его. Под землёй, в шахте, где раньше была швейная, нашли останки. Сорок три человека. Кости, зубы, обрывки одежды, бирки. Экспертиза шла две недели. Родители Данияра К. получили сына в закрытом гробу. Родители Асель тоже. На похоронах все молчали, потому что сказать было нечего. Настя присутствовала на четырёх. Стояла в сторонке, держа букет белых гвоздик, и кивала, когда матери, рыдая, спрашивали: «Он страдал?» Она отвечала: «Нет». Это было первое настоящее враньё за всю её жизнь, и она врала уверенно, потому что правду не пережила бы ни одна мать. Ахметова хоронили в Астане, на кладбище за городом, в ясный холодный день. На похороны приехала дочь, Алия. Красивая, высокая, в чёрном пальто, с красными глазами. Она пожала Насте руку и долго не отпускала. — Он что-нибудь говорил? — спросила она. — Перед тем, как… Настя помедлила. — Он сказал, что ему давно пора. — Что? — Это были его слова. Алия закрыла лицо руками. Потом кивнула. — Он всегда был упрямым, — прошептала она. — Упрямым и добрым. Я на него злилась, что он никогда не берёт отпуск. Что живёт на работе. Он говорил: «Мне так спокойнее». Я не понимала. — Он спас сорок человек, — сказала Настя. — И нас. Алия посмотрела на неё внимательно. — Расскажете когда-нибудь, как? — Когда-нибудь. Она не рассказала. Ни тогда, ни потом. Ерлан Жумабеков позвонил через неделю. Он был на больничном, восстанавливался после операции на руке. — Я хочу вам показать, — сказал он. — Фотографию. Не знаю зачем. Она получила снимок на телефон. Его левая ладонь, на ней два пальца из пяти, а на месте остальных гладкие розовые рубцы. Подпись: «Живой» . Настя долго смотрела на экран. Потом ответила: «Я тоже» . Маша удалила блог в первую же неделю. Все пять аккаунтов. Триста сорок тысяч подписчиков растворились за тридцать секунд, и она сидела на кровати с телефоном в руке, тупо глядя на пустой экран. — Не жалко? — спросил Кирилл. — Немного, — призналась она. — Я думала, это моя жизнь. А оказалось, просто картинки. Она срезала свои длинные ногти. Чёрный лак, серебряные блёстки, всё, что осталось от прежней Маши, она выбросила в мусорное ведро. Потом купила в магазине маленький пузырёк розового лака и накрасила ногти сама: неровно, с потёками, как в детстве. Кирилл смотрел на неё из дверей и улыбался. Он мог говорить. Каждое утро он произносил вслух по десять слов, просто чтобы слышать собственный голос: «Привет». «Хлеб». «Дождь». «Маша». «Люблю». Кирилл вернулся в цех через неделю. Он снова резал поролон и обтягивал каркасы тканью, и первые дни то и дело останавливался, прислушиваясь, как звучит его голос среди станков. Настя ходила на могилу Баурджана-аги. Она не знала, зачем. Просто приходила, стояла, слушала ветер. Положила деньги под камень. Те самые, что он не взял. Соседка, полная казашка Жанар, шепнула ей: «Он ждал вас. Знал, что придёте». Настя кивнула. Ножницы она положила в нижний ящик комода, под стопку простыней. Обернула холстиной, перевязала верёвкой, как они были. Закрыла ящик. Долго стояла и смотрела на него. Потом повернулась и пошла на кухню. Артём восстанавливался быстро. Слишком быстро. Врачи разводили руками. Томография чистая, кровь чистая, все анализы в норме. В груди, там, где Настя делала разрез, не осталось ни шрама. Ни следа. Он спал по двенадцать часов, ел за троих и, кажется, поправился на три килограмма. Ни простуды, ни кашля, ни температуры. — Я никогда не чувствовал себя лучше, — говорил он с улыбкой. Настя улыбалась в ответ. Она хотела верить. Через две недели после всего он сказал: — Давай уедем. — Куда? — Не знаю. Из города. Отсюда всё напоминает. Каждый переезд, каждая улица. Я не могу. Она гладила его по голове. — Хорошо. Куда? — В Астану. Там большие колледжи. Ты сможешь перевестись. Кирилл с Машей тоже поедут, у них там родственники. Мы начнём заново. — Почему Астана? — Там много людей. Там легко потеряться. Она кивнула. Тогда она не заметила, что он произнёс «потеряться» слишком мягко, слишком ласково. Так, будто это слово ему нравилось. Глава 23. Астана Они уехали в конце ноября, когда Петропавловск лежал под сплошным снежным одеялом, а над Ишимом стоял такой густой туман, что моста не было видно. Квартиру нашли быстро: двухкомнатную, на левом берегу, в новом доме с консьержем и подземной парковкой. Кирилл с Машей сняли по соседству, через стенку. Настя перевелась в педагогический колледж и продолжила учиться на воспитателя. Артём продолжил работать в пекарне. Через месяц они расписались, тихо, в районном ЗАГСе, в присутствии четырёх свидетелей. Маша была в бежевом платье и на костылях. Кирилл держал кольца дрожащими руками. После церемонии они сфотографировались на ступенях у входа, все вместе, на фоне заснеженного парка. Фотограф, молодой парень с бородкой, показывал снимки на экране камеры и хмурился. — Странно, — бормотал он. — У меня плёнка дефектная, что ли… — Что там? — спросила Настя. — Смотрите. На всех кадрах за спиной у жениха какая-то тень. Высокая. Руки длинные. Я не понимаю, откуда. Солнце с другой стороны. Настя посмотрела. На каждом снимке, за спиной Артёма, стояла тёмная фигура. Едва различимая, размытая, как отпечаток на стекле. Она возвышалась над ним, положив длинные руки ему на плечи. Она удалила все файлы. Все до одного. И сказала фотографу, что это, наверное, блик от объектива. Артёму она ничего не рассказала. Прошла зима, потом весна, потом лето. Наступила осень. Жизнь наладилась так тихо, что это казалось подозрительным. Настя училась. Артём продолжал работать в пекарне. Кирилл работал в мебельном цехе и через два месяца стал там своим. Маша больше не носила острые ногти: только спокойные, светлые, короткие. Иногда, поймав на себе взгляд Насти, показывала растопыренные пальцы: смотри, мол, всё в порядке. Каждую неделю они собирались вчетвером: то у Насти, то у Маши. Готовили, смеялись, смотрели фильмы. Никто не говорил о комбинате. Ни разу. Даже в шутку. Только иногда, ночью, когда Настя просыпалась и лежала в темноте, она замечала странное. Артём спал ровно. Слишком ровно. Не ворочался, не бормотал, не вздыхал. Лежал на спине, как положенный на стол, с закрытыми глазами. Она прикладывала ладонь к его груди и чувствовала одно сердце. Ровное, размеренное, спокойное. Всё было хорошо. И всё же иногда, в полутьме, ей казалось, что она видит нить. Тонкую, светлую, серебристую, тянущуюся от его груди вверх, сквозь потолок, сквозь перекрытия, в ночное небо. Она слегка вибрировала, как струна, к которой прикоснулся невидимый палец. Она моргала. Нить исчезала. «Усталость, — говорила она себе. — Остаточный синдром. После примерки. Пройдёт». Не проходило. Соседская собака, пудель Барон, каждый раз, когда Артём проходил по лестничной клетке, забивалась под стол и тихо скулила. Консьерж, пожилой мужчина, сказал ей однажды, что у её мужа «странная походка». «Плавная такая. Как у тех, кто очень старается не шуметь». Настя ничего не ответила. Она стала наблюдать. Не прямо, не открыто. Исподтишка, краем глаза, как наблюдают за родным человеком, которого боятся потерять. Артём улыбался. Готовил. Смотрел с ней сериалы. Любил её. Всё это было настоящим, и всё это было правильным. Но в улыбке иногда мелькало что-то, чему она не находила названия. Как у актёра, слишком хорошо играющего роль. Он ел мясо. Только мясо. Почти сырое, с кровью, и зубами рвал его так, что на подбородке оставались красные капли. Он не чувствовал холода. Не чувствовал боли. Однажды порезал палец ножом, глубоко, до кости, и смотрел, как течёт кровь, с любопытством, будто это была не его рука. Через пятнадцать минут порез затянулся. — Ты в порядке? — спрашивала она. — Всё нормально, — отвечал он. Каждый раз она вздрагивала. «Если я скажу, что всё нормально, не верь» . Но он говорил это так легко, так искренне, так по-домашнему, что она отгоняла мысль. Она любила его. Она видела его глаза, тёплые, голубые, живые. Видела, как он смеётся над её шутками, как обнимает её по утрам, как читает ей вслух, когда она не может уснуть. Это был он. Это должен быть он. И всё-таки в тот вечер, в начале октября, когда она стояла на кухне и резала лук, а он стоял за спиной и обнимал её за талию, она вдруг заметила, как на тёмном стекле окна отражается кухня. Её собственная фигура, склонённая над доской. И за ней его. Только отражение улыбалось на секунду позже, чем он. Она замерла. — Что-то случилось? — спросил он тихо, прижимаясь губами к её виску. — Нет, — сказала она. — Просто слёзы. От лука. Он засмеялся. Она тоже. Нож дрожал в её руке. Ерлан позвонил в четверг вечером. Она давно не слышала его голоса и не сразу узнала. Он говорил тише, чем раньше, с длинными паузами. — Настя, простите, что поздно. Я не знаю, как это сказать. — Что случилось? — Вы мне присылали свадебные фотографии, помните? Я их давно смотрел. Красивые. А сегодня разбирал телефон и случайно увеличил один снимок. Он замолчал. — Настя. У Артёма в зрачках красные точки. Она стояла в коридоре с телефоном у уха и слышала только стук собственного сердца. — Что? — На фотографии. Там, где он смотрит в камеру. Я увеличил, посмотрел, там, где отражается небо. В обоих зрачках. Маленькие. Красные. Как булавки. Я думал, глюк. Скинул на другой телефон. То же самое. — Может, блик? — Красный? В форме булавки? Она молчала. — Настя, вы меня слышите? — Слышу. — Вы… — Ерлан, — тихо сказала она, — спасибо. Я перезвоню. Она нажала отбой. Постояла, глядя в стену. Потом медленно вошла в комнату. Артём сидел за столом, накрытым к ужину. Свечи, вино, тарелки. Сегодня был день их первой годовщины: не свадьбы, а того вечера на больничной крыше, когда он сделал предложение. Она сама предложила отметить. Кирилл и Маша сидели с ними: Маша в лёгкой блузке, Кирилл в чистой рубашке, оба разрумяненные, весёлые. Между ними на столе лежали цветы. — Ну наконец, — сказал Кирилл, поднимая бокал. — Что ты там застряла? — Ерлан звонил. — Как он? — Нормально. Привет передавал. Артём улыбнулся ей. Тепло, ласково. — Присядь, любимая. Остынет. Она села. Взяла бокал. — Предлагаю тост, — сказал Артём, вставая. — За нас. За то, что мы выжили. За то, что мы вместе. За то, что нас больше никто не найдёт. Он посмотрел на каждого по очереди, медленно, ласково. Настя поставила бокал на стол. Пальцы её были ледяными. Глава 24. Найду — Артём, — сказала она. — Как ты себя чувствуешь? За столом стало тихо. Он повернул к ней лицо. Всё те же голубые глаза, всё тот же чуть насмешливый изгиб губ. Тёплые пальцы, сжимающие ножку бокала. — Хорошо, — сказал он. — Всё нормально. Кирилл поставил вилку. Маша, сидевшая рядом, побледнела. — Мне давно не было так хорошо, — продолжал Артём мягко. — Правда. Я счастлив. У меня есть ты. У нас есть друзья. Всё, о чём я мечтал. — Артём. — Что, родная? — Помнишь ту ночь в больнице? Третью. — Смутно. — Ты просил меня пообещать. Он чуть склонил голову набок. Шея едва слышно хрустнула. — Что я просил? — Не верить, — прошептала она, — если ты скажешь, что всё нормально. Стало очень тихо. Слышно было, как тикают часы на стене. Как капает вода из крана. Как где-то в соседней квартире смеётся ребёнок. Артём улыбался. Улыбка не менялась ни на миллиметр. Она была тёплой, доброй, ласковой. Только уголки губ поползли выше, чем должны, и растянулись, и остановились чуть ниже скул. — Настя, — тихо сказал Кирилл. — Настя, что ты делаешь? Она встала. Отодвинула стул. Прошла в спальню. Открыла нижний ящик комода, достала свёрток, перевязанный верёвкой, развернула холстину. Ножницы лежали внутри, тяжёлые, холодные, чёрные, с надписью «Ленинград. 1934». Когда она вернулась в комнату, Артём всё так же сидел за столом. Он смотрел на ножницы, и на его лице не было ни страха, ни удивления. Только очень мягкое любопытство. — Ты правда думаешь, что это поможет? — спросил он. Голос был прежним. Но слова опаздывали. Кирилл вскочил, опрокинув стул. Маша вжалась в стену. Ножки стола заскрипели. — Артём? — прошептала Маша. — Скажи что-нибудь. Скажи, что это шутка. — Ты знаешь, что это не шутка. Голос стал ниже. Изменился. Появились нотки, которые они слышали раньше: скрипучие, мурлыкающие, тягучие. Женские. — Артём! — Настя шагнула вперёд, подняв ножницы. — Артём, борись! Не отдавай! Ты слышишь меня? Ты сильнее! Он посмотрел на неё. В его глазах, голубых, человеческих, на миг мелькнуло что-то настоящее. Отчаянное. Прежнее. — Настя, — прошептал он. Сам. Собственным голосом. — Я пытался. Я правда пытался. Я держал его каждую ночь. Каждую ночь, все эти месяцы. Оно спит, оно хочет спать, оно ждёт. Оно просто ждало, пока вы поверите. Слёзы потекли по его лицу. — Я не успел сказать. Я не мог. Оно слушало. Я всё время был здесь, я всё видел, но не мог… Он вздрогнул. Лицо дёрнулось, как от удара. Веки мелькнули. Рот приоткрылся, и из него потекла тонкая белая нить. За ней вторая. Третья. Они вытекали, извиваясь, ощупывая воздух, ползли по подбородку, по шее, по ключицам. — Беги, — выдохнул Артём. — Беги, Настя, беги… Свет погас. Не сразу. Сначала лампочка над столом мигнула, потом погасла, потом свечи одна за другой задрожали и потухли. Наступила полная темнота. Только за окном тускло горели фонари, и в их слабом отсвете видна была фигура, стоящая посреди комнаты. Артём. Он поднялся. Выпрямился. Голова его была склонена на бок, рот раскрыт. Изо рта, из глаз, из ушей тянулись нити. Они шевелились, извивались, шелестели, как сухая трава, и оплетали его тело. Рубашка порвалась. На спине, между лопаток, что-то открылось. Влажное, чмокающее. Второй рот. — Не подходи! — заорал Кирилл, хватая со стола нож. Он бросился вперёд, но нити рванулись навстречу, обвили его руки, ноги, шею. Кирилла подняло в воздух. Нож звякнул о паркет. Маша закричала. Из-под её пальцев, из-под тонких розовых ногтей вырвались чёрные иглы, длинные, кривые, острые, она рубанула ими по нитям, перерезала одну, вторую, но новых становилось всё больше. — Настя! — хрипел Кирилл. — Режь! Режь его! Настя не двигалась. Она стояла с ножницами в руке, и по её лицу текли слёзы. Потому что перед ней стоял не монстр. Перед ней стоял Артём. Живой. Настоящий. Её муж. — Не могу, — прошептала она. — Не могу, не могу. — Ты и не сможешь , — сказал он. Голос звучал теперь отовсюду: из его рта, из спины, из стен, из потолка, из телефонов, лежащих на столе. Женский, тонкий, ласковый, довольный. Экраны телефонов вспыхнули. Все четыре, её, Кирилла, Маши, Артёма. На каждом чёрный круг и красная точка. Знакомая иконка, которой не должно было быть. Под ней, тонкими белыми буквами, строчка: «Новая точка: Астана, левый берег, кв. 47. Участников: 4. Спасибо, что пригласили». Настя подняла глаза. Артём стоял перед ней. Нити ушли, втянулись обратно, оставив на коже тонкие красные линии швов. Он улыбался. Мягко, нежно, как улыбался ей по утрам. Он протянул руку и очень аккуратно, двумя пальцами, взял ножницы из её ладони. Она не сопротивлялась. Он повертел их, взглянул на лезвия, на надпись, на старую кожаную обмотку. — Красивая работа , — сказал он голосом Портного. — Жаль, что уже не нужна. Он бросил ножницы на пол. Потом обнял Настю. Крепко, тепло, по-родному. Прижал её голову к своему плечу и погладил по волосам, как гладил тысячу раз. — Ты столько раз проходила мимо , — прошептал он ей на ухо, и его губы, тёплые, живые, коснулись её мочки. — Когда он спал, я смотрел. Я смотрел на каждую ночь. Я знал каждое твоё слово. Каждый твой вздох. Он отстранился. Взял её лицо в ладони. Посмотрел в глаза. Его зрачки были красными. Две булавки, две маленькие точки, пульсирующие в такт. — Вы уехали за полторы тысячи километров , — сказал он мягко, с той же ласковой, тягучей интонацией. — Сменили город. Сменили номера. Я даже не искал. Я просто ждал, пока вы сами меня привезёте. Он улыбнулся шире. Так широко, что кожа на щеках лопнула по швам. Рот раскрылся до ушей, нижняя челюсть упала на грудь, и изнутри, из тёмного, влажного горла, полились нити, как из мешка. Голос Артёма сказал его собственными губами, голосом Портного: — ДУМАЛИ Я ВАС НЕ НАЙДУ.

5 просмотров

Обсудить

Предыдущая история Следующая история

Мастер и Маргарита (Страшные истории)

Дом ночи и цепей (Страшные истории)

Странствующий рыцарь (Страшные истории)

Бремя Наследия (Страшные истории)

0 комментариев

Последние

Написать

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев пока нет