Сколько я помнил, папа работал в ночную смену. Днем он проводил время со мной, братом и мамой, не отлынивая ни от домашних обязанностей, ни от общения с нами. Он не пытался уединяться, чтобы урвать часы для сна, и к ночи почти неизменно исчезал, не забыв поцеловать каждого – меня в постели, маму и брата там, где заставал во время их занятий: брат старше меня на пять лет, и ему всегда разрешалось ложиться позже. Мама не работала. Во всяком случае, постоянно. На ней лежало хозяйство, хоть папа и брал на себя многие обыденные заботы. Впрочем, порой она тоже покидала нас - не часто, но регулярно. Обычно папа загодя спрашивал у нее: - Сможешь меня подменить? Она ни разу не отказалась и предупреждала нас с братом: - Сегодня я в «ночное». Из прочитанных мне книжек я знал о «ночном»: там это означало ночевку в поле, обычно для присмотра за пасущимся на выгоне стадом или охраны урожая. Меня это

В самом центре леса, среди двухсотлетних дубов и сосен, среди травы в человеческий рост и болота, таящего в себе больше секретов, чем сам древний лес, спряталось озеро. Прозрачная вода его омывает изумрудные берега, а осока прячет в своих недрах стаи уток. Кипенно-белые кувшинки, словно невесты, приоткрыли свои бутоны и источают едва уловимый нежный аромат, привлекая проворных стрекоз. По ночам гладь озера тонет в лунном свете, а звёзды мягко мерцают в полуночном безмолвии. Утром густой туман кутает молочным покрывалом и нежно баюкает до рассвета говорливых лягушек. И нет ничего, что могло бы омрачить безграничный покой прекрасного водоёма, разве что люди стали чаще посещать тихое место в поисках уединения и душевного покоя. Вот и Ксения, маленькая жительница небольшой деревеньки на краю леса, все чаще и чаще стала приходить и, улыбаясь, сидеть на берегу, изредка напевая детским

Когда я был ребенком, отец строго-настрого запретил мне открывать дверь подвала. Но однажды детское любопытство пересилило. Я открыл дверь и увидел вещи, которых никогда раньше не видел: траву, деревья, небо, солнце…

Кажется, именно тогда он начал побаиваться снегопада – когда остался один. Но пока это явление происходило за окном уютного домика, страх лишь подразнивал его нутро. Большие хлопья кружились в ноябрьском воздухе. Чарлзу казалось, что они исполняют какой-то гипнотизирующий танец, как в мультиках про индейцев. Только те были не страшными, а вот снег… Он вспомнил слова матери, которые она произнесла, прежде чем захлопнуть парадную дверь и оставить его один на один с тишиной. Я вернусь через пару часов, пожалуйста, будь хорошим мальчиком. Выпей молока, посмотри мультики, если хочешь – в холодильнике есть тарелка с готовым завтраком. Я люблю тебя, Чарлз. И он любил маму, но когда ей приходилось уезжать к больному отцу, чтобы отвезти очередную гору таблеток, в груди рождалась какая-то обида или злость. Она никогда не разрешала ему отправиться с ней, говорила, что дедушке совсем плохо, что его

Ночное небо блекнет и выцветает, проявляясь над кронами рассветной серостью. Ветер шумит молодой листвой, чирикает вдалеке ранняя пташка. Пропахший грибами и сыростью воздух кажется таким плотным, что заполняет легкие будто мутная вода. Гулко хрустит сухая ветка под ногой осторожно ступающей женщины. Теряясь в сумраке среди деревьев, она тщательно выбирает место для каждого шага. Длинные спутанные волосы спадают на лицо, губы тревожно кривятся. Бордовая кофта с короткими рукавами, свободные джинсы, перепачканные грязью кроссовки — ночная прохлада мая с легкостью проникает сквозь легкую одежду, холодя взмокшую спину. Ползут по затылку мурашки, дыхание вырывается изо рта зыбкими облачками пара. Женщина бережно прижимает к груди сверток из одеяла и шепчет: — Не бойся. Древний лес неохотно принимает в объятия. Здесь нет тропинок, только мшистая земля, укрытая прошлогодней листвой и хвойным

Слишком большое одиночество, чтобы с кем-то его разделить, словно ромашка с четным количеством лепестков: любить - не любить, словно подушка, тяжелая от пота и от кошмаров, слишком большой выбор оттенков всевозможных загаров, слишком, все вокруг слишком, все вокруг - словно, люди кажутся странными для тех, кто заинтересован кровно в инакости, в бесповоротности сказанного. Темный август. Лето выключено. Сердце промазало. Феникс Павел посвящается Елене Гномалле (Щепетовой) Ромка срезал кисть и покачал на ладони. Виноград увесисто разлегся, тыча круглые ягоды меж растопыренных пальцев. Свалил аккуратно груз в припыленное белое нутро эмалированного ведра. Еще три таких грозди и можно нести. Второе ведро уже дробно круглило макушку. С горкой. Ромка вздохнул. Собирать - удовольствие. Пять кисточек - ведро. Но таскать приходится часто. Тяжелые ведра гнули спину, лепили к позвоночнику пыльную

Солнечным осенним днем ребенок, покинув свой бревенчатый дом на лугу, никем не замеченный, забрел в лес. Избавившись от надзора, он наслаждался новым для него чувством свободы, предвкушая неожиданные открытия и приключения. Пробудившийся в ребенке отважный дух его предков тысячелетиями воспитывался на незабываемых подвигах многих поколений первооткрывателей и покорителей, побеждавших в битвах, исход которых решали века, и строивших на отвоеванных землях города из камня. * От колыбели своей расы победоносно прошли они через два материка и, переплыв океан, ступили на третий, оставив и здесь в наследство своим потомкам страсть к войнам и завоеваниям. Ребенок этот — мальчик лет шести — был сыном небогатого плантатора. Отец мальчика в молодые годы был солдатом, сражался с дикарями и пронес знамя своей родины далеко на юг, в столицу цивилизованной расы. Мирная жизнь плантатора не остудила его

– Ты им не достанешься, – прошептала Анава, прижавшись лицом к свертку тряпья на груди. Светало. Светало всегда. Серебро на горизонте никогда не меркло и никогда не ширилось. Оно просто ждало. Слепящий осколок у подножия черного сплошного мрака. Анава повернула Корину к свету, позволяя тому позолотить ее черты. Она провела так уже много часов, глядя на безмятежное лицо дочери. Это ей никогда не надоедало – наблюдать, как та спит, и слушать тихое мышиное шуршание дыхания. Она перехватила ребенка покрепче и двинулась дальше по транзитной магистрали. Каждый шаг давался усилием воли. Ботинки развалились еще несколько недель назад, и окровавленные натертые ноги были закутаны в такое количество тряпок, что казались одного размера с ее аналогично замотанной головой. Пальцы под обмотками покрылись кровоподтеками, замерзли и онемели. С этим ничего нельзя было поделать, так что при каждом уколе

I Сквозь длинный, медленный и серый ряд годов глаза видят, как со дна сквозь глубокую воду. Обращая взоры к удаляющейся поверхности воды, к детству, где еще мелкую волну свободно проницало солнце, мы видим, как мутнеет солнце, и все предметы через плотнеющее стекло вод кажутся слишком большими, невероятными, такими, каких не бывает. И мне хочется рассказывать, не приближая воспоминаний, не превращая волшебно-милых, тусклых образов в маленькие, точные и скучные фигурки действительности. Отдельные освещенные часы, дни, порой недели не буду связывать нарочно там, где они разделены темнотой в моей памяти. Вижу себя на стуле у стола, с подложенной подушкой, чтобы быть выше, выводящим по тетрадке прописей фразу: «Книга лежит на окне». Мне хочется написать что-нибудь неожиданное, свое. Я пишу с трудом: «Книга лежит ф столе». Это «ф» меня немножко смущает, потому что, прежде чем учиться писать,

Кэвел Трейк присел меж грядок нафара и вздохнул, увидев толстую, кроваво–красную лозу, что удавкой обвивала стебли. «Проклятье», подумал он. Именно этого он и боялся, с тех пор как увидел поникшие обесцвеченные листья своей жатвы. – Кажется бойцовская травка добралась до нашей фермы, Рамиэль, – сказал он. Он посмотрел на Рамиэля, который молча стоял посреди поля, уставив свои слепые металлические глаза в горизонт за Кэвелом. Кэвел построил Рамиэля из обломков металла, дерева и соломы, чтобы отпугивать стаи вораков-падальщиков, которые пытались есть посевы по ночам. Он не мог вспомнить, когда именно он начал разговаривать с пугалом (и даже когда дал ему имя), но это было достаточно давно для того, чтобы уже не казаться странным. Да и с кем тут ещё говорить? Рамиэль был его единственным товарищем. На ферме больше никого не было, а значит никто бы не принял его за чокнутого за разговоры с