День 146 Сейчас, по прошествии времени, я понимаю, что надо было начать вести этот дневник раньше, гораздо раньше, в тот самый день, когда пепел в первый раз упал с неба. Но кто мог догадаться или предположить, что это будет так долго, так тяжело и так… так? Я помню, как это началось. Белесо-серые хлопья, как ошметки расползшегося от старости застиранного белья, стали падать на город сразу после утренней мессы. Святой отец, выйдя на ступени церкви вслед за прихожанами, пошутил, что это, наверное, Бог оповещает о приближении купцов с севера. Вездесущие мальчишки, снующие под ногами, как рыбы на перекатах, загалдели, обсуждая, что же могут везти гости: мех, кость, диковинную кислую ягоду? и сколько перепадет нам с пошлин? Взрослые снисходительно улыбались их фантазиям — северных купцов здесь не бывало уже лет десять, после того, как построили мост на переправе у Трех Дубов. Ныне их путь

Запах напитанной влагой почвы. Вижу тонкие и ломанные, белёсые линии - корни травы. Это было лишь одно мгновение, но сейчас я осознал что именно я увидел. Так же и с тем жуком, полз по своему лазу куда-то, по своим инстинктивным, пустым делам. Впрочем, не смотря на всю сложность устройства мозга человека, мы также руководствуемся лишь инстинктами, просто они намного более сложные. Наши инстинкты - как многоуровневые алгоритмы компьютера, прежде чем что-то сделать мы обдумаем решение приняв во внимание наше личное прошлое, и опыт которое оно хранит, наше изначальное, древние установки что помогали нам выжить в первобытном хаосе, но сейчас стали скорее лишь атавистической обузой. Потом идёт размышление о причинах и следствиях, рисуется будущее, одно, затем второе, иногда третье или даже больше, зависит от того, насколько человек развит и импульсивен. Все эти и многие другие инстанции

…And this bird you can not change. Lord knows, I can’t change. (LynyrdSkynyrd, «Freebird») Прежде чем дело пойдёт, я расскажу о двух вещах. Я знаю, как готовить птицу с нуля. Этот опыт связан с деревней и моей бабушкой. Умертвить. Несколько раз опустить в кипяток, чтобы легче ощипывалось. Пух опалить на газовой плите или на спиртовке. Режем брюшко — от огузка до начала рёбер. Запускаем внутрь руку и тащим кишку. Не раздавить! То же с желчным. Вынули желудок, сердце, печень, пищевод с зобом и гортанью. Освободили нутро от плёнки и крови. Техника разделки костей у всех разная. Но она нам не пригодится. Второе: я студент. Мало сплю, много работаю, недоедаю. Иногда у меня не в порядке с головой. Моя Катя знает об этом и работает надо мной. Она всё говорит правильно. Уверенность в себе; позитивный настрой. Мотивация, труд, результат. Цельная личность. Эти слова и выеденного яйца не стоят,

- Митька, ну я же просила тебя купить молоко. - Обиженно сказала Оля, разбирая пакет с покупками из магазина. - Блин. - тихо про себя сказал Дима и продолжил уже громче, обращаясь к жене. - Прости солнышко, я забыл. - Ну да, конечно. Дмитрий встал и подошел к девушке. - Ага, конечно, сейчас ластиться будет, зараза. - девушка улыбнулась. - Не будет ничего, пока молоко мне не добудешь. Ольга демонстративно отодвинулась. - Ну мне лень. - сказал Дима, подходя ближе и пытаясь обнять жену. - Выбирай. - Оля положила колбасу в холодильник и ушла в комнату. Делать нечего, Диме пришлось собираться и идти в магазин. Выйдя на лестницу, он спустился на два пролета. - Митька. - голос жены раздался сверху. - Ага, передумала. - прошептал Дима и радостный побежал наверх. Буквально взлетев на свой этаж, он уперся в закрытую дверь. - Не понял. Он открыл дверь ключом и зашел внутрь. Оля была в ванной и

Свет в зрительном зале потух, и Олег остался один на один со сценой. Его больше не волновал затылок, ноющий от размашистой «шпалы», которую влепил массивной печаткой Кисель за «тупейшую стрижку». Не волновала и «тупейшая стрижка», над которой в прошлый четверг корпел пьяный и злой батя, отвешивая сыну затрещины за малейшее движение головой. Исчезли облупленные стены и осыпающийся, испещренный глубокими трещинами потолок актового зала колхозного клуба. И даже старые рваные пыльные кресла перестали душить Олега приступами астмы. Осталась только сцена и чудеса, происходящие на ней. В колхоз приехал цирк. Свой захолустный клуб мальчик не любил, как и цирк вообще. Кто обычно приезжал в далекий колхоз на берегу Японского моря? Унылые клоуны, неумелые фокусники, разжиревшие акробаты, бомжеватого вида дрессировщики с полумертвыми облезлыми подопечными. Глядеть на их жалкие попытки позабавить

В далёкой стране, где города носят немыслимые названия, женщина взглянула на неподвижное тело своего новорождённого сына и отказалась видеть то, что видела повитуха. Для женщины этот мальчик был сыном. Она родила его в муках и теперь прижимала к груди, желая, чтобы тот начал её сосать. — Он же мёртвый! — воскликнула повитуха. — Нет, — солгала мать мальчика. — Я только что почувствовала, как он сосёт. Ребёнок и впрямь родился мёртвым, но эта ложь подействовала на него подобно молоку, и, открыв свои мёртвые глаза, он задёргал мёртвыми ножками. — Вот, видишь? Женщина попросила акушерку сходить за отцом ребёнка. Тот мёртвый мальчик материнскую грудь никогда не сосал. Не пил воды, вообще ничего не ел, так что, конечно, не рос. Однако его отец, большой умелец по части всего механического, сделал сыну такую кровать, что та его вытягивала и он год за годом, подобно другим детям, становился

— Черный ручей глубже океана! — кричит Бубновая дама, хватая меня за рукав куртки. Шапка у нее съехала набок, рваное пальтишко распахнулось, обнажая дряблую шею и выцветшую футболку. Отечное, насквозь пропитое лицо не оставляет возможности определить, сколько Даме лет. Наверное, где-то между сорока и шестьюдесятью. Не отпуская мою руку, она повторяет, на этот раз шепотом: — Черный ручей глубже океана. Черный ручей глубже всего. Лицо обдает запахом кислятины и перегара. Брезгливо скривившись, я вырываюсь и прибавляю шаг. Пальцы машинально сжимают ладонь изумленной Тани, не устающей раз за разом оглядываться. Другие прохожие, завидев Даму, обходят широкой дугой, и я мысленно корю себя, что не поступил также. — Он снова течет! Тут же забыв обо всем на свете, я останавливаюсь и оборачиваюсь. Обрадованная, что удалось привлечь чье-то внимание, Бубновая дама часто кивает: — Черный ручей снова

Если вы надумали наведаться сюда, то я скажу вам так: отправляйтесь куда-нибудь в другое место. Я к тому, что безопасное место Долиной Смерти не назовут, не так ли? А пустыня Мохаве, где и расположена эта самая Долина, таит в себе такие опасности, что большинство людей и представить себе не могут. Уж я-то знаю, я не раз видел, что бывает с теми, кто случайно свернет не туда или не рассчитает свои силы в поисках приключений. Я живу здесь, заведую «Службой эвакуации Джоз» — что в наших местах как нельзя кстати, — но сам я, конечно же, патрулированием здешнего бездорожья не занимаюсь. Разве что иногда, когда меня начинает терзать смутная тревога или предчувствие, что кому-то может понадобиться моя помощь. Тогда я запираю свой сдвоенный мобильный дом и отправляюсь в самую глушь, обхожу солончаки, арройо1 и плайи2, где чаще всего попадают в беду самоуверенные туристы и обычные идиоты.

Взрыв выкинул меня в снежную ночь. Вылетая из окна в каскаде осколков, я подумал, что, пожалуй, не стоило быть столь самоуверенным. Человек во мне завопил, когда исполинская рука из дыма и пламени сожгла кожу на лице, слизнула с головы светлые волосы, подожгла джинсы и коричневое пальто. К счастью, за секунду до того, как Фумус нанес удар, я успел закрыть глаза. В противном случае пришлось бы потратить драгоценные секунды на то, чтобы восстановить зрение. А времени было в обрез. Холодный воздух гудел в ушах. Под ногами на семь этажей ниже протянулась узкая полоса асфальта. По бокам от нее стояли припаркованные автомобили – около десяти штук. Все было засыпано снегом. Во дворе - ни души, мороз загнал петербуржцев в их обиталища. Насколько я мог судить, меня никто не видел. Конечно, через пару секунд к окнам прильнут десятки лиц, чтобы узнать, что случилось, но больше времени и не

Адам Слейд размозжил череп охранника куском железной трубы длиной в два фута. Где он выкопал эту трубу, узнать так и не удалось. Да это и неважно. Охранник был мертв. Вот что важно. Итак, Слейд очутился на свободе. И вдобавок с заложницей. И это было даже важнее. Заложницу звали Марсия Лоуренс. Ей стукнуло двадцать два года, она была красива и перепугана до потери рассудка. До того как стать заложницей, она работала репортером Межпланетного Видео. Ей доверили провести последнее интервью с Адамом Слейдом перед казнью. Она ждала его с нетерпением, но все пошло не так, как планировалось. Все пошло наперекосяк, потому что Слейд, которого только что доставили из камеры смертников и которому нечего было терять, вдребезги разнес мозги охраннику и вышел из клетки наружу вместе с перепуганной Марсией Лоуренс. Наружу. Из блока камер, где другие осужденные выли, орали и колотили железными кружками