Я сижу в тюрьме общего режима уже полтора года. Осталось ровно столько же. Когда меня только привезли, я думал, что худшее — это потеря свободы. Я ошибался. Настоящий ужас не в том, что тебя могут ударить ножом в столовой. Настоящий ужас в том, что ты начинаешь чувствовать что-то, чего не должно быть. Что-то, что живёт здесь, между стен. Что-то, что дышит вместе с тобой и ждёт. Раз в день нас выводят на прогулку. Полчаса. Общий двор, бетонные плиты, колючая проволока. Небо видно только узкой полосой, и оно всегда серое. На прогулке собираются все. Но даже здесь, среди убийц и насильников, есть тот, кого боятся все. Его зовут Седой. За полтора года он убил четырёх человек. В тюрьме, где за каждым шагом следят камеры. Он убивал так, будто стены для него не существуют. Первый труп нашли в его камере. Сокамерник. Без ногтей. Без зубов. Все кости переломаны. Глаза открыты, и в них застыло

"Лицо моего убийцы" . Заканчивая печатать последнюю букву, я уже понял, что не следовало этого делать. Ведь в самой идее искусственного интеллекта, создающего картины, есть что-то жуткое… Эти замысловато детализированные пейзажи, всегда такие пустынные и апокалиптические. Эти странные изображения, кажущиеся фотографиями реальных людей, но ими не являющимися. Тревожащие мелочи, которые заставляют задуматься: неужели так компьютер видит нас? На экране часы показывали 00:01. Изображение, созданное по моим словам, все еще обрабатывалось, но я уже заметил нечто странное: обычно в ответ на запрос появляются четыре изображения, и каждое немного отличается от остальных... Но все четыре лица на моем экране были одинаковыми. Более того, когда изображения стали более четкими, я начал замечать, что в них нет никаких признаков работы ИИ: ни искаженных пальцев, ни разномастных глаз, ни

Суд впаял Сидорову стандартные пятнадцать лет. Конечно, прокурор, как и следователь перед ним, стращал: мол, тебе, гниде шпионской, что пятнашка, что пять лет — все одно сдохнуть, уж мы позаботимся, курорт подберем со всеми удобствами. Что службистскую братию так взбесило, Сидоров не понял. Работал он честно, взяток не брал, на власть не злословил, для нее не крысятничал, не наушничал и подавно, хотя еще до войны предлагали. Психолог — как есть важная профессия, но очень подозрительная. Немцев в ней много, а к ним после войны понятно какое отношение. Хотя первое время как раз наоборот было, тех специалистов-мозгоправов, кого из Германии с обозом вывезли, с почетом привечали и на должности солидные с большим окладом и пайком назначали. Что они делали в институтах — Сидоров не ведал, вот только начальство службистское оттуда выходило очень нервное, после чего подолгу у него гостило.

1. Кум В тюрьму я заехал в апреле. «Заехал в тюрьму» означает, что меня привезли в следственный изолятор. СИЗО — корявое словцо с уродливым содержанием. Чёрная страница в тюремном ежедневнике, гарь, копоть, мрак. Отвратительный кусок мёртвого времени, в котором зэка рвёт острозубая неопределённость. В ИВС и колонии тоже хорошего мало, но в изоляторе временного содержания мурыжат недолго, а на зоне дышится легче. Выпрыгнув из воронка, я сразу глянул вверх. Это единственное, что останется мне от свободы, — общее небо над всеми. Ничего другого — свободного! — я больше не увижу: окна камер будут пялиться в грязный двор или слепнуть под баянами. Небо… Мент толкнул меня в боксик, и я потерял серо-голубой небосвод, тяжёлый, плоский, почти без глубины, но такой драгоценный. В сборном боксе, очень похожем на жилую общую камеру со скамейками вместо нар, мне предстояло провести несколько часов.

I Здоровенный блузник, в деревянных башмаках, с треуголкой национального гвардейца на круглой голове и с тяжелым ружьем в руках, отворил дверь Жану Лемерсье. Он неуклюже посторонился, пропуская маленького ученого, и сверху посмотрел на его рыжий паричок с таким выражением, как будто недоумевал, почему бы ему просто не треснуть прикладом по черепу этого друга врагов народа. Подгибающимися ножками в коричневых заштопанных чулках Жан Лемерсье переступил порог и увидел грязные стены, маленькое тусклое окно, забранное решеткой, кучу соломы и два человеческих силуэта, закопошившихся на полу, в полосе света, упавшего из отворенной двери. Это была обыкновенная тюрьма: для мелких воришек, пьяниц и неосторожных должников. В обычное время здесь беззаботно насвистывали уличные песенки неунывающие оборванцы, мрачно вытрезвлялись подгулявшие извозчики или сидел, ковыряя штукатурку, какой-нибудь

В окружении высоких серых стен царит молчание. Под квадратом неба, ограниченным высокими серыми строениями, не видно ничего живого, кроме самих заключенных, надзирателей и кота, поедающего тюремную мышь. В этом доме абсолютного молчания — абсолютный порядок, словно сам Господь приложил руку — ни грязи, ни торопливости, ни томления, ни смеха. Все это похоже на отлаженный двигатель, который работает, не имея представления, для чего он это делает. И каждое человеческое существо, движущееся в пределах этого пространства, работает день за днем, год за годом, словно так и должно быть. Солнце встает, и солнце заходит — такова традиция Дома молчания. Обитатели работают в желтой одежде, отмеченной стрелками. Каждого, кто попал сюда, измеряли, взвешивали, прослушивали, и в соответствии с записью, сделанной напротив его номера, он получал свое немое задание и надлежащее количество пищи,

Адам Слейд размозжил череп охранника куском железной трубы длиной в два фута. Где он выкопал эту трубу, узнать так и не удалось. Да это и неважно. Охранник был мертв. Вот что важно. Итак, Слейд очутился на свободе. И вдобавок с заложницей. И это было даже важнее. Заложницу звали Марсия Лоуренс. Ей стукнуло двадцать два года, она была красива и перепугана до потери рассудка. До того как стать заложницей, она работала репортером Межпланетного Видео. Ей доверили провести последнее интервью с Адамом Слейдом перед казнью. Она ждала его с нетерпением, но все пошло не так, как планировалось. Все пошло наперекосяк, потому что Слейд, которого только что доставили из камеры смертников и которому нечего было терять, вдребезги разнес мозги охраннику и вышел из клетки наружу вместе с перепуганной Марсией Лоуренс. Наружу. Из блока камер, где другие осужденные выли, орали и колотили железными кружками

Это нечто вроде открытого письма. Я не знаю, как их писать. Скорее всего, стоит начать с того, что я нахожусь в СИЗО #, где ко мне относятся не так уж плохо: сотрудники органов пока меня ни разу не избили, чему я неимоверно рад. Никто даже не давил на меня при допросах. Наверное, в деле есть только один подозреваемый, а меня держат в изоляторе только ради того, чтобы насильно провести психиатрическое освидетельствование или как там его, а потом сунуть в психушку. Это и есть причина, которая толкнула меня на написание этого письма. Сумасшествие тут не при чём. Все события, которые я собираюсь здесь описать, произошли со мной, когда я находился в здравом уме и твёрдой памяти. Письмо я пошлю в несколько журналов, газет и даже на пару телеканалов. Благо, у меня есть связи в этой сфере. С главным подозреваемым, известным как Заира, я познакомился ещё в детстве, когда его звали Вася. Мы жили

В солнечный майский день, когда выстрелила первыми цветами черёмуха, а одуревшее от тепла вороньё раскаркалось особенно азартно, у массивных чугунных ворот притормозил автозак. Были ворота врезаны в обшарпанный дощатый забор, оплетённый поверху колючей проволокой. По наружную сторону забора люди ждали скорого лета, дачных отпусков, речных купаний и шашлыков на костре. По внутреннюю — ждали в основном побоев и унижений, потому что людьми обитатели отсечённого забором пространства считались лишь условно. Все вместе они именовались контингентом, воспитанниками, зеками, малолетними преступниками или попросту малолетками. По отдельности к ним обращались по кличкам. Были клички гордыми и хлёсткими у борзых и блатных, нейтральными у правильных пацанов и позорными у чушкарей, задротов, обиженных и опущенных. Ворота с натужным скрежетом отворились, раскупорив въезд в тамбур — узкую бетонную

О том, что Вернеке — вампир, Брукман впервые узнал, когда они в то утро пришли в каменоломню. Он как раз наклонился, чтобы поднять большой камень, когда из канавы неподалеку, как ему показалось, донесся какой-то звук. Оглядевшись по сторонам, он увидел Вернеке, склонившегося над каким-то «мусульманином» (так называли людей, находящихся на грани физического и психического истощения), одним из ходячих мертвецов, новичком, так и не сумевшим приспособиться к жуткой лагерной жизни. — Помощь нужна? — тихо спросил Брукман. Вернеке поднял на него испуганный взгляд и прикрыл рот рукой, словно давая Брукману знак молчать. Однако Брукман был уверен, что заметил размазанную по губам Вернеке кровь. — Что с этим «мусульманином»? Жив? — (Вернеке часто рисковал жизнью, спасая кого-то из своего барака. Но рисковать из-за «мусульманина»?) — Что случилось? — Убирайся. «Ладно, — подумал Брукман. — Лучше не