Меня зовут Александр. Мне 39 лет. До недавнего времени я не верил в мистику и паранормальное. Да в общем-то я и сейчас ни во что подобное не верю. Все происходящее со мной, скорее всего, имеет вполне научное объяснение. Эту историю я пишу с подачи моего врача-психотерапевта, к которому был вынужден обратиться за пару месяцев до написания этих строк. Он считает, что нельзя запирать себя в клетке наедине со своим страхом. И единственная возможность побороть свой страх это разобраться в нем, и не боятся о нем рассказывать. Данная история - это ключ от моей клетки. Анализируя все происходящее, я пришел к выводу, что источником и стартом происходящих событий стала печальная история, которая приключилась в 2008 году. Весной 2008 года я работал в Москве в компании, занимающейся инвестиционными фондами. Этот бизнес был на пике и я получал очень хорошие деньги. Сейчас я даже понимаю, что те

I Мой достопочтенный дядюшка Бернард Херцог, летописец истории нашего края, в своем высоком шапокляке и седом парике, опираясь на посох с железным наконечником, спускался однажды вечером по тропинке из Луперсберга, приветствуя каждый пейзаж восхищенным восклицанием. Возраст не смог охладить его любовь к науке; в свои шестьдесят лет он все еще продолжал писать свою «Историю эльзасских древностей» и позволял себе сделать описание развалин, камня, какого-нибудь древнего обломка лишь после того, как посетит их сотню раз и тщательно изучит со всех сторон. — Если тебе посчастливилось, — говорил он, — родиться в Вогезах, между Обаром, Нидеком и Гейерштейном, никогда не следует даже думать о путешествиях. Где сыскать леса красивее, буки и ели старше, долины веселее, скалы более дикие, места более живописные и более богатые на незабываемые воспоминания? Именно здесь некогда сражались

31 декабря. Я помню, как шел... брел по тротуарам большого города, великого города, совершенно великого города. Здесь темно и холодно, но огни города поразительно яркие, как на карнавале. Люди повсюду; толпятся на тротуарах, толкаются, перемещаются - постоянно движутся. Я уже бывал здесь раньше. Город кажется знакомым, даже когда его необычность обволакивает меня. Я бреду, как потерянный, но что-то направляет мои ноги. Холодный ветер толкает меня, как грубая, безразличная стена; тянет мое длинное, темное пальто, как пальцы; вызывает онемение моих щек, моих рук. Я вижу, как другие розовощекие люди проходят мимо меня под фонарями, прижимаясь друг к другу, сжимая в руках сумки, подарки, бутылки. Проходя мимо, они держатся за руки, улыбаются. Я действительно не знаю, где нахожусь, что делаю… ...кто я такой. Итак, я хожу по улицам, бреду по улицам и надеюсь, что что-то пробудит мою память,

I Был четвертый час. Матовые чечевицы засияли на улицах, борясь с разноцветными огнями бесчисленных окон, а вверху еще умирал яркий зимний день, и его лучи золотили и румянили покрытые морозными цветами стекла городской крыши. Казалось, там, над головами, в темной паутине алюминиевой сети, загорались миллионы драгоценных камней, то горячих, как рубин, то ярких и острых, как изумруды, то тусклых и ленивых, как аметисты… Многие из стоящих на самодвижке подымали глаза вверх, и тогда листья пальм и магнолий, росших вдоль Невского, казались черными, как куски черного бархата в море умирающего блеска. Искры света в стеклах затрепетали и заискрились. Заунывный звон отбил три жалобных и нежных удара. Шумя, опустился над углом Литейного воздушник, и через две минуты вниз по лестницам и из подземных машин потекла пестрая толпа приезжих, наполняя вплотную самодвижки. Нижние части домов не были

Луна управляет такими, как он. В ее лицемерном свете они бросают быстрые взгляды на таких, как я. Мы похожи — одинокие юноши, украдкой ловящие взгляды друг друга. Но это мнимое сходство, я лицемерю еще больше луны. Пользуюсь их жаждой, пользуюсь их страхом. Они хотят меня и боятся. Боятся не только брезгливого осуждения, они боятся стать жертвой того, кого уже прозвали Mask Master. Юноша расслабляется под моим заинтересованным взглядом. Он замедляет шаг и непринужденно подходит ко мне, готовый к знакомству. Он уже представляет мое тело без одежды. Он не подозревает, что Mask Master — это я. *** — Макс, посиди в коридоре, — ласково говорит Тигран Карапетович, и я послушно выхожу из кабинета, чтобы они с мамой переговорили о чем-то важном, до чего я еще не дорос. Я всегда слушаюсь Тиграна Карапетовича, я люблю его. После мамы, он — самый добрый человек на свете. Я даже мечтаю, чтобы они

Красный брендовый грузовик разрывал мрак ночи яркими фарами. Дарко вел по заснеженной узкой дороге тягач с грузом елочных украшений. Легкие снежинки кружась оседали на стекле и моментально таяли. Завтра новый год. У Дарко было хорошее настроение. Сегодня на праздники приехала в гости дочь. Он не видел ее уже полгода. Дочь работала за границей и поэтому редко навещала отца. А тут на целых десять дней приехала. Дарко был счастлив. Дорога была пустынна. Единственный автомобиль повстречался около часа назад на заправке, и больше никого. Пейзаж за окном повторялся. Лес, поле, поле, лес и километры дороги. Вдруг, за одним из поворотов, свет фар выхватил неожиданное препятствие на дороге. Дарко с силой вдавил педаль тормоза в пол. Грузовик тормозил медленно, инерция влекла его вперед. Остановился он буквально в десяти сантиметрах от поваленного дерева. Сосна мирно лежала посреди дороги. - Твою

I Трайян только что вернулся с большого собрания Зурбаганской ложи всемирного теософического союза. Блестящее выступление Трайяна против Ордовы, сильнейшего оратора ложи, его могучий дар убеждения, основанного на точных данных современного материализма, его отточенная ирония и невероятная память, бросающая в связи с общим, стройным, как пламя свечи в безветрии, мировоззрением, – тысячи непоколебимых фактов, – лишили Ордову, под конец диспута, самообладания и твердости духа. Материализм, в лице Трайяна, получил, кроме шумных оваций, несколько десятков новообращенных, а Трайян, приехав домой, надел халат, сел поудобнее к железному, художественной работы камину, и красный трепет огня отразился в зрачках его веселых глаз, накрытых черными, крутыми и тонкими, как у красивых женщин, бровями. Хотя Ордова не появлялся еще в нашем рассказе видимым и говорящим лицом, интересно все-таки отметить

— Ну все, доехали, — облегченно выдыхает мама, когда дикая зелень за окнами сменяется редкими деревянными домиками. — А что ты волновалась-то, я же дорогу знаю, сто раз ездил, — хмыкает папа. Юрка высовывает голову наружу, стараясь ничего не упустить. Ветер ерошит волосы, запахи цветов и сена щекочут ноздри. Машина подпрыгивает на неровной дороге, и перед глазами все дергается, проносясь кадрами диафильма. Заборы — одни аккуратно выкрашенные, другие сгнившие и покосившиеся. Окошки со ставнями, как в сказках. Цветущие сады с яблонями и черемухами. Привязанная коза, меланхолично жующая траву. Электропровода провисают меж накренившихся столбов, крошечный киоск с вывеской «Продукты» почти не различим среди разросшихся кустов. — Ну как, вспоминаешь? — спрашивает мама, оглядываясь с переднего сиденья. Юра пожимает плечами. Воспоминания о деревне давно поблекли, осталось только что-то

Его Бог умер. Закричал — страшно, отчаянно. И умер. Задолго до смерти Бог забыл его. Любовь, гнев, ужас, прикосновения к изнанке сердца — ничем подобным не выдавало себя Божество. Ни с неба, ни из ментальных недр не звучал властный голос, проговаривающий заповеди и постановления. Он к этому молчанию привык. Жил автономно. Однако атеистом не был, ведь знал, что его Бог существует где-то в запредельном месте. А теперь что-то случилось там, и предсмертный божественный крик прошел трещиной сквозь слои бытия и достиг тончайшего призрачного нерва в его сердце, которым он ощущал божественное. Он закричал, завыл. Фонтаном черной крови хлынул его голос. Дело было летней ночью. Он видел над собой звездное небо с клочьями облаков и нацеленные в космос пирамидальные тополя. Умолкнув, осмотрелся. Похоже, весть о смерти Бога застала его спящим под каким-то забором на ложе, составленном из сидений от

Выдержки из местной летописи, составленной со слов подлинных очевидцев. I Я хочу поведать вам о событиях тысяча шестьсот шестьдесят пятого года, года расцвета Великой чумы, когда сердцам некоторых мужей, загрубевшим от пороков ― отголосков нечеловечески суровой жизни, ― открылось видение ужаса, который молчаливо и неподвижно скрывался на тихих просторах наших полей. Однако следует помнить, что, пробуждаясь из забытья, больной может дивиться недоверию своих ближних, когда те отказываются поверить в события, самому ему кажущиеся очевидным фактом; таким образом, поскольку народ вновь обрел здоровье, поскольку тело его окрепло, ничего, кроме иронии, не жду я в ответ на рассказ о моих добродетелях в свете событий, которые опишу ниже; однако все это столь же истинная правда, как и то, что каждый, кто взглянет сквозь отверстие в гробовой доске, обретет дурной глаз. Ибо в те дни воистину