Я захлопнул входную дверь и пошел к лифту. Возле стоящего на полу горшка с чахлым цветком разглядел небольшую лужу: опять соседские дети выгуливали пса в коридоре. Решил не скандалить. Катька, может, и сходила бы, попыталась что-то растолковать родителям, но где она сейчас, эта Катька? Стена возле лифта оказались изрисована краской из баллончика. Такая же картина предстала передо мной и внутри кабины. Снова детские шалости — в нашем доме жило аномальное количество ребятни, прямо выставка плодородности российского народа. На одиннадцатом этаже лифт остановился. Пыхтя и переваливаясь, будто наполненный жиром воздушный шарик, вошла она — великий враг, извечный оппонент, соседка из квартиры под нами. «Не под нами, подо мной, — булькающий удар вклинился в размеренный ритм сердечных сокращений, — нету больше никаких нас, нету Катьки и уже и не будет». — Здравствуйте. — Я миролюбиво кивнул. И

1. Когда-то Ольге нравился Гребенщиков. По вечерам она тихо подпевала ему в тишине убогой однушки. Плеер ей подарили на выпускном в интернате для детей-инвалидов. Китайский, кассетный, с моторчиками. Раритет по нынешним меркам, но работал безотказно, только батарейки вовремя меняй. Пару лет назад она выбросила его в мусорку. В музыке вдруг открылась злая насмешка, которую она странным образом не замечала раньше. И это открытие было лишь малой частью озарения, спустившегося тогда на нее. 2. Дочь старухи трясущимися руками совала в один пакет грязное белье, халат и полотенца, в другой — недопитые таблетки и недоеденные йогурты. Тупая клуша. Кому теперь нужны эти объедки? Никому, даже Ольге. А вот халатик могла бы и оставить. Новенький, недавно стиранный, с цветочным запахом ополаскивателя. Ольгин пропитался потом, как простыня в публичном доме, и вонял на всю палату. Чистый ей никто не

Ветер задувает в разбитые окна, холодя спину. Гнилые доски под коленями продавливаются, будто вот-вот вовсе не выдержат, и я рухну в подпол, голая, замерзшая и нелепая. — Наступила седьмая ночь сентября, и я призываю силы, что могут мне помочь, — вполголоса бубню заученный текст и отчаянно надеюсь, что не забуду что-нибудь в самый ответственный момент. Согнувшись на полу в молитвенной позе, кладу перед собой серебряный крестик. Мелодично позвякивает тяжелая цепочка, переливаются во мраке тусклые блики на крошечном лице Иисуса. Снаружи слышится шум редеющей осенней листвы и далекий лай цепного пса. Ни машин, ни пьяных компаний, ни смеха с детских площадок — в частном секторе все не так, как в центре города. Будто совсем другая реальность, а не полтора часа ходьбы. Окоченевшими пальцами нащупываю в потемках рядом с собой две длинные тонкие свечи и скручиваю их между собой, продолжая

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Из леса выходила похоронная процессия: одетые в черное женщины несли на плечах маленькие некрашеные гробы. Причитания и рыдания разносились над рекой, волнами накатывали на старый погост, раскинувшийся невдалеке от пологого берега. Стекали по беленым стенам церквушки, робко выглядывавшей из ивняка. Гробиков, сколоченных будто для младенцев, было не меньше десятка, отчего казалось, что в селе умерли все дети и матери несли их хоронить. — Смотрите, идут! — крикнул Коленька и бросился к проселочной дороге. — Поэт, — неодобрительно хмыкнул дородный помещик Дряхолесов, провожая его взглядом. Юля сделала глоток простывшего чая и поморщилась — горько. Идея посмотреть похороны мух нравилась ей все меньше. Сначала она уморилась, встречая гостей, потом в лодке с трудом сдерживала дурноту, а на берегу суетилась, разливая чай из пышущего жаром самовара. А теперь снова

Хорошо гулять летом по трамвайным путям. От полуденной жары они раскаляются почти добела. Если ненадолго задержаться на месте, подошвы кроссовок липнут к рельсам — и нужно с силой поднимать ногу, чтобы сделать следующий шаг. Словно угодил в капкан. Но, конечно, никакой это не капкан — наоборот, что-то смутно приятное. Как и все вокруг: сизое марево над дорогой, огромные тополя и березы, серебристая кишка теплотрассы, шум города вдалеке, эхо распадающихся и собирающихся заново железнодорожных составов за спиной. Женя любит бродить здесь вот так, бесцельно, пока не надоест. Он приходит из школы, бросает сумку на тумбочку в прихожей, переодевается в легкие джинсы и какую-нибудь футболку, натягивает старые, но очень удобные кроссовки и выбегает — из душного, пропахшего сыростью, табаком и старостью подъезда в яркое и горячее лето. Потом на секунду останавливается и делает глубокий вдох,

Удалено по запросу правообладателя.

>Запрос доступа к C:РФЯкутия57сканыархеологидневник_Кузнецова.pdf >Введите пароль >********** > Доступ предоставлен. Добро пожаловать, Павел Романович! Доктор Астафьев аккуратно подергал пакетик чая в кружке и взглянул на экран. Александр Кузнецов — руководитель той самой археологической экспедиции, с которой все началось. Жаль, конечно, что более ранние части дневника утрачены. Впрочем, они и не представляют интереса. Наверняка сплошные жалобы на тяготы пути. Но вот события с июля по август… Отхлебнув обжигающий напиток, Павел Романович облокотился на стол и принялся за чтение. *** 15 июля Сегодня наконец перевалили Эрикитский хребет. Уже неделю тащимся со всем барахлом по жаре, словно караван взмыленных верблюдов. Ни один транспорт не пройдет по здешним болотам и зарослям стланика. Впрочем, откуда верблюду взяться на хребте Черского? Да и вместо погонщика у нас только стаи

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Родители решили отправить Лёку в пионерский лагерь «Здоровье» в первую смену. Подходила очередь на автомобиль «Москвич», поэтому было не до отдыха на море. По словам бабушки, лагерь был рассадником вшей и энтеритов. А ещё подружки нашептали, что туда на всё лето приезжают интернатские. Они издеваются над девчонками, заставляют их снимать трусики. Лёка уже столкнулась с наглыми хулиганами в одинаковой одежде на первомайской демонстрации. Они прокололи её воздушные шары, отобрали веточки с искусственными цветами. Так что неизбежная встреча с интернатскими пугала Лёку больше ведра вшей или столовой ложки микробов дизентерии. Она решила, что весь сезон будет носить трико даже с платьями и юбками. Вечером ей довелось услышать разговор родителей. — Аня, а ты в курсе, что в этом «Здоровье» не всё слава богу? — спросил папа. — И наша туда совсем не рвётся. —

— Ну, вылезай-ка, анжинеры! Вона справа дом Иваныча, — заорал водитель «буханки», повернувшись вполоборота и весело сверкая глазами. — Через неделю заберу, работайте — не хворайте! — И вам того же, — буркнула Анна. Олег подал ей руку, придержал тяжелую сумку. Они быстро сгрузили оборудование; потом «уазик» радостно взревел и, обдав их облаком вонючего газа, поехал прочь. — Надеюсь, не сопьется за неделю, — резюмировала Анна противным высоким голосом. — До сих пор подпрыгиваю… всю душу вытряс, сволочь. И где дом Иваныча? — Справа, — примирительно ответил Денис. Они огляделись. Небольшая площадь, на которой их высадили, когда-то была культурным и всяким прочим центром деревни Баюхи, о чем свидетельствовало небольшое, но явно административное здание без дворика и ограды, с заколоченными окнами. Наверное, бывший клуб, но таблички на нем не сохранилось, да и не пользовались им давно:

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Юра был довольно странным для парня своих лет. Если другие выряжались в яркую одежонку, чтобы запрыгнуть — якобы — за рамки дозволенного, он просто подчеркивал таким способом, как сильно непохож на всех нас — и на обычных «совпаршивцев», и на «штатников», и на всяческих других. Сейчас я почти уже не помню деталей нашей первой встречи, а ведь была она по-своему судьбоносная. О чем-то мы с ним разговорились, может быть, о джазе, а может, о блюзе, о Георгии Гараняне, или об Александре Цфасмане, или даже об Эдди Рознере — неважно; свелось знакомство само собой, непринужденно. Я стоял у «Музторга» и пытался без особого успеха вычислить фарцовщика, но в основном толкались у дверей такие же неприкаянные ребята моего возраста. На поиски меня отправила оказия — выигранная в карты у Кольки, сына парткома, пластинка «Джаз Кингс». Вообще, на самом деле Колька мне