Старенький «Фольксваген» мчался по просёлочной дороге меж подсолнуховых полей, серебрящихся в тусклом свете луны. На десятки километров вокруг – ни души, лишь автомобиль сумел ворваться в это царство ночи, разрывая тишину протяжным гулом мотора. Пассажиры что-то живо обсуждали, салон застилал сизый табачный дым, а из колонок доносился голос Боба Марли. — Серёг, а твоя колымага ещё ничего, могёт, - сказал Андрей, обращаясь к водителю. — Ну дык… — многозначительно произнёс Серёга. — Мальчики, а долго ещё ехать? У меня уже ноги затекли, — Аня просунула голову между передними сидениями, вопросительно поглядывая то на Серёгу, то на Андрея. — Пятнадцать минут от силы. Тут километров десять осталось, — раздался голос с заднего сиденья. — Смотри у меня, сусанин хренов, — водитель усмехнулся и тут же спросил, — Жень, а там сторожа нет? — Откуда там сторож? У нас в городе на кладбище и то не

Первый глоток воздуха дался тяжело. Холодный, он пробрался внутрь до самой души. Этот вдох можно сравнить с первым вдохом младенца – боль, восторг, удивление… Крысы, копавшиеся в мусоре, бросились врассыпную при моем появлении. Пошатываясь, словно сойдя с палубы корабля, непривычно перебирая ногами, я сделал свой первый шаг. Земля жестко, почти грубо, приняла мой шаг, и я невольно охнул, ощутив всю тяжесть своего тела и твердость асфальта. Звук моего голоса очаровал меня. Около минуты я покричал на разные лады, оглушая себя, наслаждаясь отсутствием вечной абсолютной тишины. Я подошел к мусорной куче и нарочито медленно, ощупывая каждую шероховатость, перебирая пальцами ненужную полусгнившую ветошь, я ощущал себя чем-то похожим. Ненужным, выброшенным, попавшимся на глаза совершенно случайно. Я выудил старый и грязный фартук, с трудом справившись с тем, чтобы завязать узел у себя на

"Быстрее, быстрее, поторапливайся", - уговаривал он сам себя. Страх, голод и спешка делали движения резкими, неуклюжими; там, где должна была идти прямая линия, возникала ломаная кривая. Банки валились на грязный кафельный пол со смертоносным грохотом. Одна из них лопнула, и густое бурое содержимое вылилось, растекаясь неаппетитной жижей, будто мозг, освобожденный из темницы черепа. Минус одна трапеза. Минус один день жизни. Еще быстрее. Сумка, грохоча, наполнялась банками с фасолью в томатном соусе, банками с зеленым горошком, кукурузой, сайрой и прочей снедью. Каждая упавшая банка, будто из небытия, рождала грядущий день, один за другим, даря несбыточную надежду выжить. И приостанавливая, придерживая, накидывала непрочную узду на пасть всеобъемлющего, безнаказанного, безраздельно властвующего Голода. Жесткие перчатки без пальцев делали хватку слабой, неуклюжей, и вот

Высокий забор обвешанный живыми трупами, скрыл за собой двухэтажный коттедж. Звуки шелеста зелёной листвы смешивался со стонами мертвецов, прибитые к ограждению гвоздями им оставалось лишь крутить прогнившими головами, яростно колотя по доскам отрубленными конечностями. Пять лет прошло с момента мировой катастрофы, человечество приспособилось к новым условиям. Постепенно образовывалась новая норма жизни, искаженная выжившими людьми. - Скорее! Бери сына и прячься на чердаке, чтобы ты не услышала, сиди тихо! Поняла?- Передёрнув затвор пистолета, высокий бородатый мужчина передал оружие светловолосой женщине. - Нет, мы вместе сможем отбиться, нам же не впервой! - Заткнись дура, это тебе не бродяги с большой дороги. Лезь на чердак! Шум двух автомобилей за забором отчётливо слышался сквозь стены коттеджа. Женщина схватила пятилетнего мальчика потащив вверх по лестнице. Перекинув через плечо

Рассказал мне эту историю дед. А дед человек слова, если скажет что-нибудь, пообещает, по возможности выполнит сразу, а если ждать приходилось, то совсем чуть-чуть. В детстве он мне постоянно игрушки всякие привозил, истории рассказывал, смеялись вместе доупаду, а мне его ещё смех нравился - звонкий такой, не как у стариков обычно бывает, как молодой заливается. Я вырос, в деревню к нему в гости ездить стал редко - школа, занятия всякие, новые технологии и вот позапрошлым летом сказал маме, что хочу в гости к деду с бабушкой наведаться, давно у них не был, город совсем съел меня. А бабушка отлично готовит, ещё скотина своя - коровы, куры, козы - так что всё своё, и меня так и потянуло на свежий воздух. Собрал вещички, мама позвонила деду вечером, чтобы за мной приехал. Я сидел как на иголках, я ещё тамошних ребят знал хорошо, вместе байки друг другу рассказывали, я дедовские иногда

Здесь никогда не бывает достаточно темно и тихо. Звуки. Непрекращающиеся, они сверлят мой разум, и я выхожу из прострации. В мутной воде плавают какие-то ошметки, я стараюсь их огибать, но они повсюду, липнут на глазные яблоки, забиваются в ноздри. Повсюду эта грязная серая муть, через которую меня зовет наверх синеватый искусственный свет. Он слепит, выжигает сетчатку даже через почти непрозрачную толщу моей водной темницы. Какая-то слизь липнет к лицу, и я пытаюсь защитить глаза, загораживая их ладонями. В мозгу всплывает мысль, что раньше делать это было гораздо удобнее, но как именно — я не могу вспомнить. Поднявшись на поверхность, я вижу ту же картину, что и в прошлый раз — уходящий в тень свод грота, ставшего моим пристанищем, и подвешенные на тросах люди. Одинаковые, безликие, одетые во все черное со странными масками на лицах. Похожие на диковинных четырехногих пауков. Стоило

Черный охотник — старинная легенда моей родной деревушки, спрятанной в лесистых горах. Здешний народ, многие века живущий среди мрачных боров и угрюмых скал измыслил множество поражающих воображение историй, но эта выделяется среди них, во-первых, невероятной точностью деталей в сочетании с практически полным отсутствием иных вариантов, отличных от основного (что, как знает любой внимательный слушатель, необычно для деревенских легенд, в каждом доме обретающих какие-то новые детали). Вторым ярким отличием является явное влияние событий, описываемых в истории, на повседневную жизнь деревни: традиционная ограда вокруг поселения со стороны Черного леса превращается в непреодолимый частокол, который неизменно содержится в отличном состоянии; никто, даже самые отъявленные сорвиголовы, не рискнет оказаться по ту сторону, в виду мрачных темных деревьев, после захода солнца, а каждое утро

Больше всего хотелось спать, но Андрей держался. Он растянулся на «пенке» у костра и смотрел осоловевшим взглядом в огонь. Трещали сосновые сучья, дымились сохнущие кроссовки и стельки, шумел закипающий котел. Где-то метрах в пятидесяти от лагеря журчала речка. От кружки приятно пахло грибным бульоном «Магги». Андрей чуть сменил положение, так как рука стала затекать. Боль в стопах расплескалась кислотой по обеим ногам, и сквозь зубы едва не пробился стон. Переход оказался чертовски тяжелым. Очень тяжелым. Дошло даже до того, что на том болотце, у истока реки, Андрей окончательно пал духом. Он выбрался на крошечный сосновый островок посреди Кольских топей, швырнул на землю рюкзак и тяжело плюхнулся сверху. Промокшие ноги болели, тело дрожало от слабости, плечи ломило. — Все. Дальше не пойду. Его брат, Борис, встал тогда рядом. Не осуждая, не подгоняя. Он просто поправил рюкзак,

Это кроссовер рассказов Чрево и Многоцветница. Рекомендую прочитать их для полного понимания сюжета. Поворачиваю в замке ключ, тяну на себя. Тусклая подъездная лампа освещает высокую женщину лет сорока в ярко-красной куртке и белой шапке с помпоном. Наклоняется к проему: — Здравствуйте, Наталья Петровна? Я Тамара. Молча открываю шире, и она заходит, стягивая шапку. Крашеные каштановые волосы рассыпаются по плечам, пальцы деловито хватаются за пуговицы. — У вас тут двери почти нигде не пронумерованы, еле угадала! Пожимаю плечами, рассматривая ее с вежливой улыбкой. Минут двадцать назад Тамара позвонила и попросила встречи. Еще одна заботливая мамочка, решившая послать ребенка на занятия по французскому. — Проходите на кухню, чайник недавно вскипел, — говорю, когда она вешает куртку на крючок. Пока разливаю кипяток по кружкам, Тамара ерзает на стуле, с любопытством осматриваясь. От

Уазик бодро подпрыгивал на ухабах. Дорога тоже прыгала и виляла в разные стороны, как потерявшая ориентацию обезумевшая змея. А по обочинам прыгали кривые маленькие березки, потряхивая пыльными листьями. Места этим березкам было всего ничего — узкая полоска между дорогой и стеной черных огромных елок. Вот они и старались изо всех сил, жались к песчаной ухабистой змее, несмотря на пыль, тянули тонкие веточки к солнцу. В кабине и в моторе перекатывалось, дребезжало и грохотало — машина была готова развалиться на запчасти в любой момент, и, похоже, только выжидала подходящего. Например, максимального расстояния от населенных пунктов. — Товарищ лейтенант, — прокричал Антон, еле удерживаясь на болтающемся сиденье и рискуя откусить себе язык на очередном прыжке. — Да? — обернулся офицер. Глаза диковато блеснули на изможденном и запыленном лице. — А у вас тут чего, соревнования? По гребле? —