Солнечным осенним днем ребенок, покинув свой бревенчатый дом на лугу, никем не замеченный, забрел в лес. Избавившись от надзора, он наслаждался новым для него чувством свободы, предвкушая неожиданные открытия и приключения. Пробудившийся в ребенке отважный дух его предков тысячелетиями воспитывался на незабываемых подвигах многих поколений первооткрывателей и покорителей, побеждавших в битвах, исход которых решали века, и строивших на отвоеванных землях города из камня. * От колыбели своей расы победоносно прошли они через два материка и, переплыв океан, ступили на третий, оставив и здесь в наследство своим потомкам страсть к войнам и завоеваниям. Ребенок этот — мальчик лет шести — был сыном небогатого плантатора. Отец мальчика в молодые годы был солдатом, сражался с дикарями и пронес знамя своей родины далеко на юг, в столицу цивилизованной расы. Мирная жизнь плантатора не остудила его

Бегун со всех ног несся по тундре под потрясающе величественным океаном звезд. Он судорожно дышал, зажатое в зубах фильтрующее устройство врезалось в десны. Это был артефакт, взятый из дома уже так давно. Старый сувенир, из которого он успел физически вырасти и хранил из сентиментальных побуждений, не для полевого использования. Не сбавляя хода, бегун утер с подбородка соль и слюну, ощущая привкус бронзы старинного дыхательного приспособления. Противогаз полкового стандарта был уничтожен при бегстве из боя, когда их накрыл смерть-туман. Всякий раз, напрягая или кривя лицо, бегун чувствовал, где материал вплавился в щеки, превратив плоть в лишенную чувствительности мертвую кожу – химические огрубления, полосами тянувшиеся с боков челюсти на подбородок и шею. Оставшийся позади улей почти наверняка погиб, равно как и остатки его полка. Он ломал голову, кого же объявят виновным, когда

Часть первая. Киммерийская болезнь. IНесмотря на жаркое утро, на эспланаде островного города Корфу было людно: с почтовыми пароходами пришли новые газеты с обоих берегов — из Италии и из Греции, и корфиоты поспешили в кафе: узнавать на полударовщинку, что случилось за прошедшие три дня по ту сторону лазурного моря, отрезавшего от остального мира их красивый островок. В Cafe' d'Esplanade, под портиками, затененными парусиновым навесом, сидели за разными столиками, но оба с газетами в руках и оба пили пресловутую местную "зензибирру" (имбирное пиво) два господина, не знакомые между собой. Оба были иностранцы. Обоих проходящие корфиоты осматривали с немалым любопытством. В особенности привлекал внимание младший из двух — огромный, широкоплечий блондин, с пышными волнами волос, зачесанных назад, без пробора, над красивым открытым лицом, с которого несколько застенчиво

Читать предыдущую часть Глава пятая. Мастер не обманул и сдержал свое слово. Еще не успело солнце выползти на небосвод, а петухи не продрали глаза, как трубы в коморке шута загудели, затряслись и выплюнули струю воды. Поначалу та текла мутная, но потом мало помалу посветлела. Прохор, привыкший вставать ни свет, ни заря, умылся по пояс, наплескав на полу большую лужу, сменил ночные портки на привычный шутовской наряд и решил прогуляться по замку. Он старался держать все под своим личным контролем, и привык быть в курсе всего, что происходило в этих стенах. Всем известно, что заговоры плетутся по ночам, именно тогда, когда сон всего крепче, и Прохор хотел бы знать, если таковой имеет место. Тем более что сам король попросил его об услуги. Тот, кто не спит в столь ранний час, явно не чист помыслами. Тихо ступая, шут шел от одних покоев к другим, останавливался возле закрытых дверей,

1 Раздолье для Ньютонов. Просто рай, — Петров проводил взглядом упавшее яблоко. Интересно, куда они потом пропадают? Деревья ими усыпаны, а в траве раз, и обчелся. Женщина вышла на крыльцо. — Готово, теперь можете жить. Я ведро в углу поставила, не помешает? — Не помешает, — вставать со скамейки не хотелось. — Вам как удобнее, чтобы я убирала, вечером или утром? — Вечером. — Ну, я завтра и приду вечером, часам к восьми, хорошо? — Хорошо. Она сошла по ступенькам, остановилась у скамейки в нерешительности. — Можно, я завтра свекровь приведу? Давление у нее скачет, мучение одно. — Приводите. Всех, кого увидите — зовите. С восьми утра и натощак. Петров смотрел ей вслед, как шла она по узкой асфальтовой дорожке, миновала калитку и свернула направо, в село. Надо работать. Он поднялся на крыльцо. Веранда пахла хлорамином, непросохшие полы блестели. Погулять, что ли. Хозяин усадьбы, не шутка.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — И, значит, кем это ты будешь? Никифорова немного мутило после вчерашнего. Солнце палит не слабее мартена, а тут еще бравый возница со своими расспросами. — Возможностей много, — говорить все же легче, чем идти пешком по шляху. Добрый человек дозволил сесть на телегу, почему не поболтать — не побалакать, как говорят тут. Говор местный Никифорову нравился ужасно — и мягкое «г», и малороссийские словечки и вообще, какое-то добродушие, разлитое вокруг, неспешность, ласковость. — Много? То добре, что много. Ну, а например? — Например, вести кабинет агитации и пропаганды, — Никифоров хотел сказать «заведовать кабинетом» но постеснялся, вдруг посчитает приспособленцем или, того хуже, выскочкой, карьеристом, — в доме культуры работать, библиотеке, кинотеатре, фотокорреспондентом в газете… — И всему ты уже выучился? Успел? — Не всему пока. Два года учимся. Один прошел, другой

— Круто, на картинге погоняем! — Костика переполняли эмоции. — Может, и не погоняем, — сказал Стас. — И правильно говорить — «на картах». Костик оторвался от окна «Мазды», от рябинового подлеска за ним, и беспокойно глянул на отца. — Почему не погоняем? — А вдруг закрыто. — Или тебя за руль не пустят, малявка, — с превосходством сказал Макс. — Тогда и тебя не пустят! — Мне двенадцать. — Макс лыбился, обернувшись к младшему брату с переднего пассажирского сиденья. — Меня даже за болид пустят. — Не пустят! — Так, — успокоила всех Катя, — без паники. Разберемся на месте. — Ты на дорогу смотри, — сказал жене Стас. — Получишь права — вот тогда и будешь советы давать. Лучше указатель ищи, а то проедем. В зеркале заднего вида Стас встретился взглядом с Катей и примирительно поднял руки. — Вас понял, капитан. Есть искать указатель. — Похлопал Костика по колену. — Все будет хорошо. Ты уже

I Когда Елеазар вышел из могилы, где три дня и три ночи находился он под загадочною властию смерти, и живым возвратился в свое жилище, в нем долго не замечали тех зловещих странностей, которые со временем сделали страшным самое имя его. Радуясь светлой радостью о возвращенном к жизни, друзья и близкие ласкали его непрестанно и в заботах о пище и питье и о новой одежде утоляли жадное внимание свое. И одели его пышно в яркие цвета надежды и смеха, и когда он, подобно жениху в брачном одеянии, снова сидел среди них за столом, и снова ел, и снова пил, они плакали от умиления и звали соседей, чтобы взглянуть на чудесно воскресшего. Приходили соседи и радовались умиленно; приходили незнакомые люди из дальних городов и селений и в бурных восклицаниях выражали свое поклонение чуду — точно пчелы гудели над домом Марии и Марфы. И то, что появилось нового в лице Елеазара и движениях его, объясняли

Продолжение рассказа Зрение Третью неделю подряд весь город говорит о моей старшей сестре. Валя Якимова — одаренная девочка. Круглая отличница, активистка, староста класса. Первые места на региональных олимпиадах по алгебре, в местной газете ей даже посвятили статью на целую страницу. В начале этого учебного года директор в шутку сказал на линейке: «Если Валентина Якимова не возьмет золотую медаль, я сложу с себя полномочия». А может, и не в шутку, но это неважно: все прекрасно понимали, что при таких условиях полномочиям директора ничто не угрожает. А впрочем, теперь неважно вообще все. В позапрошлый понедельник Валя закрылась в ванной и наглоталась таблеток из домашней аптечки. Я вернулась из школы, а дома какие-то люди в белых халатах, и мама в слезах, и папа уводит меня в комнату, повторяя «посиди тут, не выходи пока, пока не выходи, хорошо?». Дальше все застлал черный туман, и

Какой прок от щита, когда мертв его носитель? Какой прок от слуги без господина? Базилика в Эремосе – зеркальное отражение выстроившего ее Империума. Призрак величия, карикатура с обрушившимися колоннадами и гниющими шторами. Знаменитый купол все еще цел, но муралы утратили живость, с годами поблекнув до бледной серости. Резные святые кружат в бесцветном небе, их доспехи потускнели в небрежении, а мечи покрылись пушистым лишайником. Плиты пола влажные, поросшие мхом и облепленные илистыми отложениями – предостережение, оставленное постоянно подбирающимся морем. Эремос постепенно поглощает океан. С каждым годом приливы поднимаются немного выше, а пол проседает чуть ниже. Воздух сыр и холоден. От него у меня во рту остается соленый привкус. Все это место напоминает разлагающийся труп. Как я и ожидал, ни один скорбящий не пришел отдать дань почтения, однако на всякий случай я жду еще