Давно это было, а вспомню, как будто вчера. Возвращался как-то казак с женой от кума. Долго они ехали в свою станицу, уже и ночь настала. Думает казак, где б ему с супружницей заночевать. Глядит: а у погоста изба стоит пустая. Много о той избе нехорошего сказывали, да не верил казак россказням. Он аккурат, как полгода с Империалистической вернулся, а потому не боялся боле ни бога, ни черта. Решили в той избе и заночевать. Жена, было упрямиться стала, да только казак ей кулаком погрозил, как она и присмирела. Ну, значится, расстелили скарб свой, да и легли спать. Задремал уже было казак, а тут слышит: за печкой кто-то скребется. Думал, сначала, мыши, а глазам не поверил, как трех чертей увидел. Жирные такие черти, и все аккурат с рогами, как у козла. Другой бы на его месте наутек помчался, а казак лежит и думает: «Неужто германец не взял, а эти возьмут?» Потешаться давай черти над

Стейнекер смотрел через окно «седана» на падающий снег и вспоминал, как давным–давно, еще в детстве, мама говорила ему, что это ангельская пыль. С тех пор каждый снегопад воскрешал в памяти эту фразу. Цепочка машин подпрыгивала в узком ущелье на выбоинах того, что заменяло здесь дороги. Стейнекер закрыл глаза и мысленно вернулся в маленький дом, где вырос. Снежинки кружились за окном теплой кухни, где мама всегда пекла для него свежий хлеб… «Седан» налетел на острый обломок скалы, и рывок вернул Стейнекера в реальность. — Простите, герр фельдмаршал. — Водитель глядел на него в зеркальце заднего вида. — Кажется, эта дорога рассчитана на другой транспорт. Стейнекер смотрел на паренька и вспоминал те годы, когда и он выглядел, как Ганс: молодой, красивый, голубоглазый и полный жизни. Идеальный солдат фюрера. «Седан» остановился, и Стейнекер поглядел вперед, на большой крытый грузовик со

Ну, собственно… я вообще не знаю, как мы остались живы. Думаю, нам очень повезло. Сейчас, когда я днем размышляю об этом, все кажется сном или галлюцинацией. Трудно поверить, что такое могло произойти, к тому же с нами. Но я расскажу все по порядку. Был конец лета. Ночи уже стали не очень жаркими, но днем было ещё достаточно тепло. Мы с одним знакомым парнем собрались на вылазку, в давно приглянувшуюся местность под Питером. Мы копари, если что. Сезон у нас не особенно длинный — как пойдут дожди, уже особенно не покопаешь, развезет глину и все, ни палатку поставить нормально, ни раскоп накрыть, только в лесу рыть остается, а там свои заморочки. Ну да это я отвлекся, к слову. В тот-то раз собирались рыть как раз в лесу. Приятель мой, Макс — парень сложный, нелюдимый. Сам он этнический немец, и от фашистов ему здорово рвет башню. Копает давно, но чаще один и по Смоленскому направлению, а

Мелюзга не чувствовала голода, потому что не помнила настоящей сытости — все война да неурожаи, а вот у Генки каждый вечер плавала перед глазами та краюха хлебца с осколками сахара, которую мать когда-то совала ему перед сном, приговаривая: — Нельзя, Генуш, пустым ложиться — бабай будет сниться! Да еще, известное дело, в пятнадцать лет такой жор на человека нападает — спасу нет; поэтому, когда мать перед сном начинала просвеживать воздух и ругать лесозаводовское начальство, Генка мотал на чердак, где с нетерпением и ужасом, зажав в ручонках недоеденные горбушки, ждала его международная делегация со всего Острова. — Подрастающему поколению, — презрительно кивал Генка и неторопливо устраивался на почетном месте — ящике возле теплой дымовой тяги; татарва Загидка, оставшийся Острову от разбомбленного мурманского детдома, — безродный, а потому самый отчаянный, — радостно приплясывал и

«Забавно, как устроен мир», — любил говорить мне Бертон. Вот занимаешься ты чем-то настолько мелочным, что зубы от скуки сводит, — подрезаешь ногти на ногах или, например, переворачиваешь диванные подушки в поисках пульта от телевизора, — а мир вокруг тебя меняется с каждой секундой. Ты чистишь перед зеркалом зубы, а на другой стороне планеты поднимается паводок. Каждый день, каждый миг наш мир преображается самым удивительным образом, а мы сидим в пробке, или гадаем, что приготовить на обед, или просто блаженно пялимся в окно. «Пока ты строишь планы, история идет вперед», — всегда говорил Бертон. Теперь я это знаю. Думаю, теперь мы все это знаем. Что касается меня, то, когда все началось, я был в Чикаго, на шестом этаже большого офисного здания, составлял резюме. Вокруг творился привычный хаос: разрывались телефоны, бегали люди, по телевизорам сообщали итоговые результаты голосования,

На часах было 3:15 ночи. Я проснулся от жуткого визга сверху. Было такое ощущение, что соседи, проживающие этажом выше, на ночь глядя, решили устроить тотальное выяснение отношений. И это за 4 часа до понедельничного рабочего дня! Должен отметить, что семейка была та еще. Вечно пьяный мудак, от которого разило за двести метров коктейлем из пота и перегара, его жирнющая женушка, вечно устраивающая сцены с битьём посуды и вышвыриванием вонючих вещей в окно, и триумф их совместной жизни – двадцатилетний сын Иван с синдромом Дауна. Его любимое занятие было бегать по подъезду и жать кнопки звонков во всех квартирах, от чего он, видимо, получал несказанное удовольствие. Встав с кровати и пробормотав что-то матерное и недовольное, я отправился на кухню. Включив там свет, закурил сигарету, выпил стакан воды, выглянул в окно. Стояла летняя тёплая звёздная ночь, было темно, людей не было. Ещё бы…

То был, к примеру, Новый Год. Дед Мороз был и Снегурочка была, и все, кто ещё с ними приходит. Дед Мороз, правда, был ненастоящий: слишком худой, морковного цвета пальто висело на нём, как мешок, лицо к бороде не подходило, это просто дядька был средних лет, никакой не дедушка. А вот Снегурочка мне понравилась, невысокая она была, скромная, всё стояла потупившись и краснела, я скоро заметил, что она стесняется, подошёл к ней и стал подарков просить. А у неё подарков не было, да и у Деда Мороза их уже не было: мало взял и давно все роздал. Стала Снегурочка Деда Мороза за рукав дёргать, чтобы он со мной сам поговорил, а он, помню, Катьку по головке гладил, не потому что так любил, а потому что она ему руками в бороду вцепилась, — уж очень она, борода, была мягкая и длинная, — и не отпускала, так и стоял он, бедный, согнувшись, распрямиться не мог, тогда борода бы слезла, и все бы увидели,

Проклятый подвал действует мне на нервы. Я бы давно уже плюнул на все и выбрался наружу, но эта тварь наверху никак не уходит. Уж не знаю, чует она меня или еще что, только я постоянно ее слышу. Она там, на улице, бродит среди опрокинутых детских колясок и брошенных машин. Пустые окна наблюдают за ней, мусор молится ей, будто новому богу. Новому венцу мироздания. Я в подвале, в котором раньше располагался продуктовый магазин. Теперь это моя цитадель, мой бункер. Здесь есть все необходимое для более или менее сносного выживания: ящики консервов и пива, несколько полок с пока еще свежим хлебом, фрукты... даже деньги. Целая касса разноцветных бумажек и разнокалиберных монеток, которыми теперь можно без всякого зазрения совести оклеивать стены. Из оружия в моем распоряжении только два широких ножа и топорик для рубки мяса. Все же лучше, чем ничего. Еще уметь бы ими пользоваться. Раньше,

— Смотри-ка: «Таймень», как у нас, — сказал папа. — Постарше, конечно. Доброго вам дня! Он сидел на корме, загорелый, мускулистый, с повязанным на пиратский манер головным платком, и с интересом смотрел на туристов. По волнам прыгали солнечные зайчики, и папа из-за них забавно щурился. Одиннадцатилетний Даня вытянул шею, разглядывая сине-красную байдарку и красивую девушку в ней, похожую на цыганку Маритану из фильма «Дон Сезар де Базан». Она сидела в центральном отсеке, выгнув спину, и с оттенком удивления смотрела на папу. Тот же махнул ее экипажу рукой и продолжил грести, даже не глядя в их сторону. И тогда во взоре цыганки появилось что-то еще. Даня, размышляющий, кто красивее — мама или эта незнакомка, вздрогнул от испуга. Потому что глаза девушки оказались окошком для какого-то привыкшего жить во тьме монстра. Щелью из его мира в человеческий. И Даня уже встречался с таким

19 октября 2012 года. Пятница, 20 часов 30 минут. Зачем я это пишу и сам не знаю. Никогда не думал, что стану вести дневник. Борьба со скукой, однако. Сидеть в подвале второй день очень муторно, знаете ли. Многие назвали бы меня везунчиком, счастливчиком. Ухитриться выжить в той мясорубке, что случилась четыре дня назад — это не каждому дано. Не знаю. Всегда считал, что мне как раз-таки не часто улыбается удача. Но в итоге я жив, а большая часть населения Санкт-Петербурга либо мертва, либо превратилась в кровожадных упырей. Мутанты, мать их. И как быстро-то. Всё началось в понедельник. Понедельник он вообще день тяжелый, так что вставал я с утра тяжело… мда, с трудом вставал, это точно: болела голова после ночных посиделок в интернете и очень сильно хотелось спать, но работу никто не отменял, пришлось поднапрячься и, собрав волю в кулак, позевав, перекусить на скорую руку и ломиться на