Бучер смывал кровь со стола. Вспениваясь, кружась, разбрызгиваясь струйками во все стороны, розовая вода стала прозрачной только после третьего ведра. — Мертв… — объявил он, ни к кому конкретно не обращаясь, и двинулся к следующему столу. Рана от лазера на горле трупа не оставлял возможности истолковать состояние тела по-другому. Бучер сверился с хронометром. — Двадцать три — ноль ноль с точностью до секунды, — пожал плечами, его слегка позабавила такая точность. С соседней койки на него уставился солдат. Глаза его расширились в надежде, когда он увидел стилизованный медный кадуцей имперских медиков, приколотый к халату Бучера, покрытому красными крапинками. Он потянулся к нему, хватая пальцами, как утопающий тянется в поисках воздуха, но врач ловко отстранился. Мужчина схватился другой рукой за грудь, перевязанную плохо стянутой повязкой, темной от крови и других менее здоровых

Продолжение первой части. IXОкруженный заботливыми попечениями Вучичей, Алексей Леонидович как будто начал поправляться. Моллок торжествовал: — Теперь ясное дело, что вы малярик. Вас удалили с почвы, переселили на камень, в соседство моря — и вы уже почти не лихорадите, совершенно не бредите, и галлюцинации от вас отступились. Убежденный этими благоприятными переменами, Гичовский радовался про себя, что может окончательно отказаться от своих подозрений на Лалу. Выбрав удобную минуту, он откровенно высказал это Зоице. Болезнь Дебрянского и постоянные совместные дежурства у его постели сблизили графа с девушкою. Он почел и неприличным, и неудобным, почти нечестным скрывать от Зоицы, что проник в ее секрет и знает о ее недавней принадлежности к культу матери-Оби. Разговор вышел не из приятных, но после него как-то расчистилась атмосфера: обоим стало легче и смелее смотреть друг другу в

Часть первая. Киммерийская болезнь. IНесмотря на жаркое утро, на эспланаде островного города Корфу было людно: с почтовыми пароходами пришли новые газеты с обоих берегов — из Италии и из Греции, и корфиоты поспешили в кафе: узнавать на полударовщинку, что случилось за прошедшие три дня по ту сторону лазурного моря, отрезавшего от остального мира их красивый островок. В Cafe' d'Esplanade, под портиками, затененными парусиновым навесом, сидели за разными столиками, но оба с газетами в руках и оба пили пресловутую местную "зензибирру" (имбирное пиво) два господина, не знакомые между собой. Оба были иностранцы. Обоих проходящие корфиоты осматривали с немалым любопытством. В особенности привлекал внимание младший из двух — огромный, широкоплечий блондин, с пышными волнами волос, зачесанных назад, без пробора, над красивым открытым лицом, с которого несколько застенчиво

В варпе лишь мертвые могут видеть сны. – Не лучшая твоя работа. Марк бросает взгляд на брата. Его глаза прикрыты накладками, третичные оптические системы покрывают катаракты новых экранов. От них у него до сих пор болит голова. Вселенная отображается в виде сот, изображение в высоком разрешении параллактически смещено бесконечными математическими операциями, прокручивающимися и уходящими в базу хранения. Данные. Постоянно все больше данных. Постоянно, постоянно. Их передадут следующему поколению и поколению за ним, сохранив в цифро-буквенных иероглифах и машинных гимнах. Но что же их вместилища? Их пастыри? Ничего, кроме заменяемых электронных схем, анонимизированных и безымянных, значимость которых не превышает исполняемых ими функций. О, как же это ненавистно Марку. – Нож подходит к ритуалу, – раздается переливистый, мальчишеский тенор Корнелия, выдергивая Марка из меланхолии. Марк

Группе "Король и Шут" посвящается... ...Танец злобного гения на страницах произведения - это игра. Без сомнения, обреченных ждёт поражение!.. Король и Шут, "Танец злобного гения". Пролог. Несмотря на позднее время, народу в таверне было - не протолкнуться. Со всех сторон слышался смех, пьяная брань и громкий хохот. Масляные лампы нещадно чадили, и их копоть смешивалась с едким запахом табака, терпким ароматом вина и разнообразной снеди. В центре зала, за круглым столом, гуляла шумная компания. Мужики о чем-то оживленно спорили и размахивали руками. Атмосфера накалялась с каждым мгновением. В конце концов, самый худой из них, одетый в штопаную рубаху и такие же ветхие штаны, схватил и расколол об голову своему собеседнику кувшин. Стоит заметить, что обидчик значительно уступал своему неожиданному недругу в размерах. Раза в три. Тот больше напоминал быка, нежели

Звон курантов потонул в знакомых с детства аккордах, в уже вполне себе пьяных, излишне восторженных возгласах и звяканье бокалов. Счастливые оскалы улыбок вокруг, колючие холодные пузырьки кружат по горлу и шибают в нос, Марьяна невзначай прижалась теплым бедром. Тут и с улицы загрохотали первые раскаты салютов и фейерверков. — На улицу! — заорал Шиховский. — Дети, где та коробка, что я купил? Ща как бахнем. По квартире заметались возбужденно-радостные люди. Кто-то кричал в телефон, другие кричали друг другу и хлопали по спинам, обнимались, дети просто кричали сами по себе от переизбытка детского восторга. Полыхнуло трескучим бенгальским огнем. — А давайте отсюда посмотрим, — заглянула ему в глаза Марьяна. — Ну, давайте, — охотно согласился Комов, в шапке и шарфе, одной рукой уже залезший в пуховик. Сторукая, многоголосая компания выкатилась из квартиры, а они вдвоем, незамеченные,

Я на пересечении. Физическом и мета. Потоки машин, потоки людей — как оси координат, я — центр. Начало и конец. Мой мир встречается здесь с суетой и спешкой, а ритм — с гулом. Но важнее, как кривые пальцев пересекаются с прямыми струн. Я в переходе. Извлекаю из шестижильного Мо свою музыку. Пою. Стены, пол, и потолок, и даже колонны поют тоже. Моя мелодия и мои слова, они так не звучат больше нигде. Ни на квартирнике, ни на пикнике, ни на Ютубе. С собственной песней никогда не угадаешь: может не принести ни монеты, а может ухватить, остановить, наполнить и вылиться скромными аплодисментами. Но такое мое правило: две для них, одну для себя. Подслушал у инди-режиссеров. Переход — загадочное место. Хватит лишнего шага, лишнего поворота головы или отголоска имени, чтобы однажды это признать. Или неозвученной даже мысли, что всем тут плевать на наши с Мо старания, — всякий раз переход

"Все мы в каком-то смысле пещерные люди, ничего страшнее призрака или вурдалака представить себе не можем. А между тем нарушение принципа причинности гораздо более страшная вещь, чем целые стада привидений..." Аркадий и Борис Стругацкие, "Пикник на обочине" Денис оглянулся. Свежая зелёная листва деревьев утопала в золотистом свете недавно взошедшего солнца, над ней сияло голубое утреннее небо. Этот умиротворяющий пейзаж так и манил к себе, но Денис устремил взор вперёд и продолжил идти дальше. Он шёл замыкающим в группе из пяти студентов геологического факультета. И сегодня на повестке дня у них стоял поход в пещеры. - Так, все включаем фонари! - деловым тоном возвестила Кира. - Налобные? - уточнил Сергей. - Агась, - подтвердила Кира. - Можешь ещё напопный включить, если у тебя завалялся, - весело добавил Олег. Сергей, по своему обыкновению, комментировать это не

Кэвел Трейк присел меж грядок нафара и вздохнул, увидев толстую, кроваво–красную лозу, что удавкой обвивала стебли. «Проклятье», подумал он. Именно этого он и боялся, с тех пор как увидел поникшие обесцвеченные листья своей жатвы. – Кажется бойцовская травка добралась до нашей фермы, Рамиэль, – сказал он. Он посмотрел на Рамиэля, который молча стоял посреди поля, уставив свои слепые металлические глаза в горизонт за Кэвелом. Кэвел построил Рамиэля из обломков металла, дерева и соломы, чтобы отпугивать стаи вораков-падальщиков, которые пытались есть посевы по ночам. Он не мог вспомнить, когда именно он начал разговаривать с пугалом (и даже когда дал ему имя), но это было достаточно давно для того, чтобы уже не казаться странным. Да и с кем тут ещё говорить? Рамиэль был его единственным товарищем. На ферме больше никого не было, а значит никто бы не принял его за чокнутого за разговоры с

Я сижу в одном из кафе Сент-Эндре и пишу это письмо тебе, Иштван, не зная, буду ли жив завтра, будет ли здесь это кафе с круглыми зелеными стульями и чашками эспрессо. У реки Данубе резвятся дети — светят коленками из-под школьной формы. Вдовы вяжут бесформенные свитера. На подоконнике рядом с геранью спит кошка. Если ты увидишь ее, скажешь ли мне об этом? Я до сих пор помню, как она явилась в университет, едва сойдя с поезда из Дебрецена — деревенская девчушка с неаккуратно подстриженными волосами, в одежде, сшитой ее матерью. В тот год я курил французские сигареты и читал запрещенную литературу. — Читала Д. Г. Лоуренса? — спросил я. — Это единственный современный автор, который убедительно описывает желания человеческого тела. Она покраснела и отвернулась. Наверное, в то время у нее где-то в комоде с бельем еще был спрятан пионерский значок. — Илона — красивое имя, — сказал я. — Самое