Глава первая. Дети сердца1. Весной степь звучит голосами любви.Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете. Волосы и кожа впитали запах трав, в поцелуях был вкус пыльцы, и тепло земли — в каждом прикосновении. Ночь уходила, птицы перекликались все громче, и Тирид приподнялась, взглянула в светлеющее небо. — Нам надо идти, — сказал Шебу. — Мы слишком близко к кочевью. Странно было вспоминать о кочевье — о шатрах, разбитых в привычном порядке, об овцах, белоснежных и крапчатых, об охотниках возвращающихся с добычей, и об отце, сказавшем, что никогда не отдаст Тирид в жены Шебу. Кажется, будто много дней и лун прошло с этих пор, но ведь только вчера, на закате, она бежала с Шебу. Солнце не успело уйти за край неба, а они уже решили, — нужно покинуть родных, не медля ни

Трудно представить, чем руководствовались люди, придумавшие поселиться на острове Гроостайн. Эта продуваемая всеми ветрами груда камней могла бы служить источником жизни только для мха, если бы в центре её не располагалась низина, которую поселенцы, не мудрствуя лукаво, назвали Стайнболлэ, то есть «каменная чаша». В ней скапливалась дождевая вода, а поскольку дожди над Гроостайном не редкость, питьевой воды хватало. Правда, постояв пару недель, она изрядно теряла во вкусе, но местные жители не отличались привередливостью. Что не менее важно, в Стайнболлэ имелась плодородная почва. Миллионы лет ветра приносили её по крупицам из далёких краёв — быть может, из окрестностей Кюрасао и Парамарибо, а может, из-под Кайенкеса и Рокупра. Оседая в низине, эти крупицы уходили из-под власти ветра и навсегда оставались на дне каменной чаши с зубчатыми скалистыми краями. По прихоти природы или по воле

Заржавевшие петли калитки заскрипели, заныли, когда Рита с усилием ее открыла. Давно не стриженная трава буйным ковром скрыла некогда ухоженную, присыпанную розоватым гравием дорожку к дому. Алена, Маша и Оля вошли за ней, огляделись, бойкий разговор, не умолкавший всю дорогу, стих. «Мрак и запустение царили там», — сказал бы великий Эдгар По и был бы прав. Заброшенный сад по пояс зарос бурьяном, кусты малины и ежевики перекинулись тенистыми арками над розами и астрами. Но было в этом и своеобразное дикое очарование. Теплый майский воздух ерошил листву черной рябины, и ветви вспыхивали то серебристой изнанкой, то зеленым верхом, на кряжистых ветвях старых яблонь белой пеной сияли цветы. А дом остался прежним. Просторный, крепкий, он резким силуэтом выделялся на фоне черной громады леса. — Давно здесь не была? — Алена с видимым удовольствием оглядывала дом, в котором так часто гостила в

Я каждое воскресенье встречался с Мошинским на Подоле, в Киеве. По этим дням обширная площадь около Братского монастыря и проулок, ведущий к Днепру, превращались в шумную ярмарку, где за треть цены можно было приобрести все, что угодно; ближе к тротуарам теснились ряды столиков и брезентов, разостланных прямо на земле; на них грудами лежали книги, рукописи и всякие старинные вещи; публика вокруг них толпилась своя, особенная, «серьезная». Мошинский был небольшой и невзрачный, пожилой человек в очках, всегда одетый в поношенную шубу с вытертым кенгуровым воротником или в выцветшее пальто; длинные, но редкие, седые волосы его зимой прикрывал теплый уродливый картуз, летом старая фетровая шляпа. Вид у него был небогатого мещанина, но если он подымал глаза — большие, серые, увеличенные очками — в нем угадывался ученый. Торговцы сообщили мне его фамилию, лично же с ним знаком я долго не был.

В этот зимний субботний вечер Валентин Снегирёв находился дома и в полном одиночестве листал новостную ленту в социальной сети. За окном свистела вьюга, а на фоне густой черноты мелькали крупные снежинки. Откуда-то издали слышались проезжающие автомобили и треск плотного снега под колёсами. Заснеженная улица оказалась в плену непривычной для большого города тишины - видимо ни один человек не решился выйти наружу в такую погоду. Валентин в очередной раз бросил взгляд на термометр за стеклянной дверью балкона, прищурился и убедился, что температура понизилась ещё на одно деление - сейчас прибор показывал отметку в -39 градусов по Цельсию. Холодный воздух неприятно прошёлся по шеи и рукам, заставив парня передёрнуться. Вообще, когда Снегирёв только заселялся в квартиру, ему сразу не понравилось расположение балкона. Находился он слишком близко к кровати и к рабочему месту, поэтому в

Произошло это странное, скажем так, событие, довольно давно. Но помню я все хорошо, даже слишком хорошо, чтобы спокойно спать ночами. Стоит только закрыть глаза… Хотя, стоит начать по порядку. Я как раз заканчивал школу, когда дела с бизнесом у моей матушки внезапно пошли в гору, и она, волевым решением, стала искать для семейства жилплощадь побольше. В конце концов, до сих пор мы всей толпой ютились в трешке на Бривибас, так что, что такое двухъярусная кровать, я знаю не понаслышке. О какой приватности и личном пространстве может идти речь, когда на 50 метрах тусят шестеро детей, мать с мужем, бабушка, собаки, коты, да, периодически, и еще какая-то тьмутараканьская родня наезжает? Так что, трешку было решено сдавать, а самим перебраться куда-то, где мы будем все пореже встречаться. Через пару месяцев поисков было найдено подходящее строение, пусть и в 20 километрах от Риги, но зато по

Когда потусторонние силы собираются на праздник, люди предпочитают спрятаться, исчезнуть, закрыться в своих домах. Они везде включают свет, рассказывают нарочито весёлые истории, над каждым словом которых истерически смеются. А если повисает неловкая пауза, когда заканчиваются дежурные глупости, над которыми можно хохотать, не задумываясь, открываются припасённые бутылки дешёвого вина и перебродившей в заплесневелых подвалах настойки. Страх перед неизвестным разрушает человеческое сознание. Он вихрем закручивается в тёмных уголках души, просачивается через глаза и тонкими ручейками стекается к своему источнику - к порогу Дома в Предместье. Двери особняка закрыты от праздно любопытствующих, но стоит только постучать... Вот так, костяшками пальцев - тук, тук, тук - три коротких, едва слышимых удара о выщербленное дерево двери заброшенного дома, и тайна приподнимает свою завесу. Решитесь

Сколько себя помню, мне всегда снились странные и тревожные сны. Кошмары, насквозь пропитанные чувством отчаяния и безвыходности, преследуют меня уже больше двадцати лет, а их сюжеты неизменны. Сдаётся мне, я всегда знал, что существует объективная причина, по которой эти пугающие и порой безумные сновидения не оставляют меня в покое: нечто, уходящее корнями далеко в прошлое, в глубокие, покрытые беспросветным мраком уголки моей памяти. В своих страшных снах, я всякий раз оказываюсь в огромном тёмном помещении. Рисунки на его стенах размыты, а интерьер слишком часто меняется, чтобы как-то его охарактеризовать. Кроме меня внутри помещения находятся и другие люди. Их около двадцати. Среди них есть дети, взрослые и даже старики. Я знаю, что все мы – пленники в этом месте. Некоторые плачут и умоляют их отпустить, другие же напротив сосредоточены и сконцентрированы. Я изучал это место много

Дисклеймер: Рассказ вдохновлён историей об исчезновении трёх смотрителей маяка на острове Эйлин-Мор в 1900 году, в Великобритании. Все имена вымышлены. Все совпадения случайны. Дневник Грегори Фрэйзера, одного из смотрителей маяка на острове Скидвен, Великобритания. 15 декабря 1898 года. Последняя запись: «Если бы кто-нибудь спросил, что я думаю обо всём случившемся, я бы честно ответил – не знаю. И подкрепил бы свои слова фразой, вычитанной в третьесортном мистическом рассказе. “Вряд ли найдётся хоть один человек, – гласит она, – способный узнать, какие тайны скрывает обыденность нашего мира, и сохранить при этом рассудок. Помимо видимой вселенной есть сотни других, а грани, отделяющие нас от неизъяснимого, столь же хрупки, сколь и наше сознание”. Раньше я думал, что эта фраза написана лишь для нагнетания жути. Однако теперь я в этом не уверен. Я не могу с полной достоверностью

Иллюстрация Ольги Мальчиковой — Твою ж мать… На экране игрового автомата менялись заставки: ранжир покерных комбинаций, надпись «PIRAT-CLUB», процессия мастей. За червями следовали трефы, следом тянулись пики, в спину которым дышали бубны. Щиты, мечи, копья и знамена. Или духовенство, крестьяне, военные и купцы. Смотря какой символики карточных мастей придерживаться. Сейчас Андрею было плевать на обе версии. — Су-ука. Он помассировал глазные яблоки, с силой надавливая пальцами на веки, словно хотел наказать себя за проигрыш. Открыл глаза, моргнул, взгляд сфокусировался на окошке «CREDIT: 0». Черт, как же тупо и уныло. В еще большее уныние вгонял пресловутый ноль в карманах. С чем он остался? Полпачки «Мальборо» и бутылка «Тинькофф». — Во засада, — сказал Андрей, но тут же наигранно приободрился: — Ничего, ничего, придумаем… Всегда оставался шанс сделать то, за что условный отец бил