Парень шел по дороге, еле переставляя ноги. Он подозревал, что с ним творится что-то не то, но никак не мог сосредоточиться на главном и вспомнить, что происходило до того, как он внезапно оказался на улице. Вокруг все было непривычно — парень подозревал, что в прошлом все выглядело по другому, но не мог сказать что было не так и что изменилось. Каким-то звериным чутьем он понимал, что поменялся не только мир вокруг, но и он сам. Парень не помнил ни своего прошлого, ни откуда он родом, ни своего имени, и даже не мог понять, животное он или человек. Вокруг него так же медленно и неуклюже передвигались люди, с окровавленными перекошенными ртами, в оборванной одежде, с изуродованными телами и безумными пустыми глазами. В голове вертелась одна и та же мысль - раньше было лучше. Короткие вспышки воспоминаний выхватывали из глубины подсознания кадры, где он сидит за столом, в открытое окно

День задался пасмурный и холодный. На призрачный город пускались мрачные сумерки. Я стояла у подъезда и собиралась с мужеством, чтобы набрать код квартиры в домофоне. У меня всегда так с новой работой, каждый раз, как в первый. Ведь никогда не угадаешь, с какими людьми придётся работать. Семья, женщина, которой меня вызвала, слёзно умоляла сразу приступить к работе, без собеседования и не глядя на рекомендации. Я и раньше работала няней в богатых семьях, но эта мне показалась чересчур странной. Хотя, у всех свои причуды. Шумно выдохнув, снова подняла взгляд, и пальцы набрали номер квартиры. Из динамика раздался неприятный звон, как будто я звонила сама себе. - Да, – донёсся из металлической коробки тихий женский голос. - Это Алиса, - ответила, и добавила, – Няня. Толстая железная дверь пикнула и поддалась в мою сторону. - Теперь, назад дороги не будет, - и я направилась к лифту. Один

Марк заглянул в тёмный коридор отеля через объектив фотоаппарата и сделал снимок с большой выдержкой. Смотреть получившийся кадр не стал — любил копить ожидания. В этом было что-то магическое: пролистывать отснятое за день в надежде на откровение, жемчужину в речном песке. Он засунул под дверь обрубок поливочного шланга, найденного в груде мусора у входа. Оставив доступ лунному свету, зашагал вглубь коридора, чтобы найти стойку ресепшена и продолжить осмотр. Если кто и жил в этом заброшенном здании, то создания небольшие, хвостатые, крылатые. Далёкий шум — словно кто-то шевелился внутри стен — вероятно, был суетой мышей, а похлопывание в маленькие ладоши — паникой их летучих собратьев. И, несомненно, здесь хозяйничали крохотные творения природы, копошащиеся в гнилом дереве или вьющие паутину в сырых углах. Камера подпрыгивала на груди, фонарик робко вгрызался во тьму, но не мог проесть

Сначала была тишина, лишь пшеница шелестела своими колосками на ветру, да кое где в траве пробегала мышь полёвка. И тут, шмяк! Прямо перед Аникой с неба упал огромный кусок мяса. На бежевых туфельках с бантами появились красные капельки. - Алик, что это? - Не обращай внимание, если не нравится. Вот дальше - будет бомба! – воскликнул мальчишка. - Бомба, – прошептала девочка, не отрывая глаз от свежего, на её взгляд мяса. - Сейчас начнётся. Только не кричи, хорошо? А то, вы девчонки любите поорать на пустом месте. Аника кивнула и почти вплотную прижалась к брату. Ветерок гулял по полю, из колосьев вспорхнула ворона, за ней ещё одна. А потом, словно по волшебству, поднялся целый чёрный вихрь птиц, он кружился, вырывая пучки пшеницы прямо с корнями и разбрасывая их по сторонам. - Алик! – закричала девочка, чувствуя, как её ноги перестали касаться земли. - Не ори, – услышала она голос среди

Я умер не сразу. Наверное, поэтому я здесь. Говорю с вами. Делаю то, что делаю. Когда-то у меня было имя, которое я забыл, и профессия. Я работал журналистом и часто летал по стране… Вы знаете, как страшно оказаться в падающем самолёте? Сомневаюсь. Авиакатастрофы редко оставляют свидетелей. Я летел домой. Возвращался с Курильских островов, жителей которых потрепало землетрясение. Устроившись в кресле, набрасывал черновик статьи. Места хватило не всем: в Ан-72, кроме меня и моих коллег, летели беженцы. Один мужчина устроился на табуретке. Не помню, откуда она взялась. Три часа без происшествий. Под крыльями самолёта уже показалась земля, как вдруг я заметил, что по стеклу иллюминатора течёт маслянистая жидкость. Это заметили и другие пассажиры. Запаниковали, когда в салоне появились второй пилот и бортинженер, который открыл какую-то панель и стал возиться с лебёдкой. У него дрожали

Тьма всегда сопровождала меня. С раннего детства я видел её. В тенях на стенах, которые всегда тянулись ко мне, пока родители отвернулись, в ночном мраке, в глазах некоторых людей, которые смотрели на меня на улицах. Сначала я боялся. Кричал и плакал, просил родителей защитить меня. Они твердили, что ничего не видят, что тени – это просто солнечные лучи «спотыкаются» о предмет. И по другим поводам они выдумывали очень логичные, но нелепые объяснения. Я учился жить с этим. Пытался бороться с тьмой, как мог, но она никуда не уходила. Но и не нападала. Просто сосуществовала рядом, притягиваясь, несмотря ни на что. Я привык. Сначала просто «позволил ей быть». Старался не бояться, глядя, как она «пляшет» на стене. Мне никогда не удавалось подобрать на своём языке слово, которое описало бы её движения. Читал книжку и краем глаза смотрел. Знал, что она знает. А потом мы начали сближаться. Она

Это продолжение рассказов Узы и Плакальщица Приземистая изба проступает из-за деревьев неожиданно, как выскочивший из засады кот. Сомкнутые ставни напоминают зажмуренные глаза, в приоткрытом дверном проеме только темнота. Кругом никаких признаков обжитости: ни ограды, ни поленницы, ни колодца, ни палисадника. Только дом, будто выросший среди леса сам по себе, неуместный и чужеродный. — Ну вот, — хмыкает Аза. — Я же сказала, что где-то здесь. Поднимаю голову: на всех соснах вокруг вырезаны спящие лица. То ли человеческие, то ли демонические, трудно понять. Узкие, печальные. Обманчиво-неподвижные. Кажется, стоит отвернуться, как они поднимают веки, чтобы наблюдать. — Ну и местечко, — говорю. — Думаешь, лучше бы Плакальщицу спрятали в аквапарке? — ехидничает Аза. Не отвечаю. Закатное небо над кронами постепенно окрашивается оранжевым. Кроссовки набрали влаги из мха и хлюпают на каждом

Бабку Нюру в детстве я любил, но побаивался. Полбеды, что рука у нее была тяжелой, и почти не беда, что изредка доставалось мне будто бы и без повода, не пойми, за что. Чуть не весь год бабка Нюра носила одну и ту же зеленую кофту и темно-серую юбку в выцветший черный крап. Зимой поверх кофты и юбки она напяливала темное пальто, больше похожее на заводскую телогрейку, а от ливней и мороси в любое другое время года защищалась дождевиком, мятым, полупрозрачным, с шуршащими полами и капюшоном. Волосы у бабки Нюры гладко прилегали к темени, стянутые на затылке коричневым гребнем. Глаза были красноватыми, будто воспаленными. Грудь бабки Нюры выглядела плоской и костлявой, а живот вздувался, точно под юбкой был спрятан мешок с тряпьем. - Ба, почему у тебя такое пузо? – удивленно спрашивал я. - Старая я, - не обижалась бабка Нюра. – Вот нутря от времени вниз и сбилась, как ватола в пододеялке.

С чего бы начать? Всё началось с того, что мне на почту пришло электронное письмо. От моего товарища и коллеги по работе, Глеба. Мы вместе с ним дружили с детства - учились в одном классе, потом вместе оканчивали техникум, а сейчас работаем в рекламном агентстве монтажниками световых конструкций. Правда, Глеб к тому моменту был уже две недели как в отпуске. Содержимое письма было весьма необычным, и больше походило на розыгрыш, или приступ фантазии у товарища. И я так поначалу и решил. Но письма продолжали приходить на мой ноутбук и в последующие дни, и они теперь стали больше походить на просьбы помощи. Телефон Глеба не отвечал, вызовы по скайпу оставались без ответа, хотя Глеб писал, что пытается мне отвечать. Наконец, я не выдержал, позвонил брату Глеба, у которого, как я знал, был запасной ключ от квартиры товарища, и мы решили нанести визит. То, что мы обнаружили в его жилище,

Меня будят барабаны, звучащие в мрачные минуты перед рассветом – исповедник порой говорил мне, что предутренний час черен, словно душа еретика. Однако, когда я встаю с соломенного тюфяка в своей келье, кажется, будто это была лишь тень ночи, воспоминание. Темнота безмолвствует. Леса за пределами Приюта хранят свои тайны. А барабаны звучат лишь у меня в голове – кошмар, не более того. Они снова мне чудились. Я опускаюсь на колени, и мои старые кости скрипят. Суставам больно, спина протестует. Но я всегда молюсь после подъема. Я молилась каждое утро на протяжении шестидесяти лет, проведенных на Карканисе, и будь я проклята, если перестану это делать теперь. Слова успокаивают меня – Катехизис Мирской Веры. Чтобы произносить его, я не нуждаюсь в напоминаниях планшета или книги. Эти слова – часть меня, они начертаны прямо в моей душе. Я последняя в своем роде на этой планете, и каждое утро я