ВНИМАНИЕ: история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. ------ Это напоминает глаз. Белое горящее око, лишённое век, уставившееся в пустоту. Оно не заметит тебя, если ты выскочишь ему навстречу, лишь белоснежным лучом прошьёт и устремится дальше — в далёкий путь между холмами, увлекая за собой железнодорожный состав. Прожектор выхватывает маленьких снежных мух из бесконечного потока снегопада, освещает их со всех сторон. Лучезарная звезда вырывается из-за поворота раз в два-три часа, освещает путь, разгоняет мглу, а затем с грохотом удаляется прочь. Через минуту и не вспомнишь, а пока едет, стёкла сторожки дребезжат, да чашка на блюдце подскакивает. Чай за край так и норовит выплеснуться. Состава уже не видно, лишь остывающая дрожь шпал, да остаточные толчки. Я откинулся на спинку стула. Не удобно долгое время сидеть в одной позе, а именно так обычно проводят время ночные

— Вставай, а то царствие небесное проспишь! — Кто-то трясёт Мишку за плечо. Он открывает глаза. В большой комнате темно. Только слышится надсадный бабкин храп за ситцевой занавеской. Над Мишкой кто-то стоит. Мальчик всматривается и истошно кричит. Дождавшись, когда его вопль стихнет, дед строго, но добродушно спрашивает: — Чего орёшь, окаяшка? Режут тебя? Мишка снова визжит, но тут голос садится, переходит в хрип. Деда вчера похоронили. Тогда почему он снова здесь, да ещё и разговаривает? Этак мирно: — Вставай, внучек. Я ведь из-за тебя ни свет ни заря поднялся. Через сорок дней будет невмочь, а сейчас в самый раз. Мишка чувствует, что, несмотря на тепло в избе, по коже бегут морозные мурашки. Он кутается в одеяло с головой и сипит: — Не пойду я никуда. Да воскреснет Бог… — Но продолжение молитвы от нечистой силы теряется в памяти. Дед стягивает одеяло: — Хватит прохлаждаться! Что за

Вечернее солнце скатилось за горизонт кровавым комком, и белая полная луна поднялась на небо огромным клубком туго смотанной бечевки. Покачиваясь в седле, преподобный Джебидия Рейнс смотрел, как ярко она светит над верхушками высоких сосен. А еще выше на мертвенно-черных небесах горели добела раскаленные звезды. Тропа оказалась очень узкой, и деревья по сторонам наступали на нее, будто собирались перекрыть путь и сомкнуться за спиной преподобного отца. Лошадь шагала с опущенной головой, и Джебидия, устав ее понукать, опустил поводья и дал ей полную волю. Он настолько вымотался, что почти ничего не понимал, но точно знал одно: он принадлежит своему владыке, и он ненавидит Бога, ненавидит сукина сына от всей души. И он знал, что Бог знает и ему наплевать, поскольку он считает Джебидию своим посланником. Посланником не Нового Завета, но Ветхого: грубым, злым и уверенным в себе, мстительным

День, а следовательно, и неделя начались скверно. Ну или, если угодно, продолжили устойчивую тенденцию. Для начала у Тома Тэннера не сработал будильник. Точнее говоря, будильника в общепринятом смысле у него не было; пиликанье электронных часов было слишком деликатным, чтобы победить его сон. Поэтому, когда Тэннер оставался один, он оставлял на ночь включенным свой компьютер, дабы соответствующая программа в установленное время обрушила на него случайно выбранную песню во всю мощь динамиков. Однако в это понедельничное утро компьютер так и остался безмолвен. К счастью, физиология оказалась надежнее технологии, и Том проснулся всего лишь на восемь минут позже, повинуясь домогательствам со стороны мочевого пузыря. Он бросил сонный взгляд на часы, затем раздраженно-удивленный — на компьютер; встал с постели и пошуровал мышкой, пробуждая к жизни «уснувший» экран. Тот остался черным; при

Никогда не считал себя особенно впечатлительным. Думал, что напугать меня может только что-то по-настоящему необычное. Неподкупный инспектор или чудище с рогами. Оказалось, довести до кондрашки может и живущий по соседству дед Михаил. - Как поживаешь, сосед? - послышалось знакомое покашливание. Душа моя в один миг рухнула куда-то ниже пяток и совсем не спешила возвращаться на прежнее место. Пройдя мысленно через три инфаркта и два инсульта я всё же справился с охватившим меня параличом и повернувшись отвечал с трудом ворочая языком. - Нормально. Он стоял возле калитки, во всегдашнем своём неопределённого цвета обмундировании, давно уже потерявшем всякие цвета и фасоны. Переминался с ноги на ноги, не решаясь войти без приглашения. Он обычно приходил стрелять на бутылку, отчего и чувствовал себя каждый раз неудобно. К тому же Светка моя не любила дядю Мишу и смотрела на него так, будто

Однако вечер обещает быть насыщенным. Я стоял у небольшого частного дома, который в равной мере мог бы бороться и за звание заброшенной хибарки, и старого, но добротного коттеджа. Сумка оттягивала правое плечо, в вечернем воздухе зудело комарье, а внутри черепа мысли о том, что зря я сюда приперся. Постучать все же пришлось. - Вы Марк? – без предисловий обратилась ко мне женщина, открывшая двери. - Да. Здравствуйте. - Здравствуйте, - она посторонилась, давая мне пройти в дом. Внутри дом можно было бы даже назвать уютным, если бы не навязчивый запах тления и развешенные по всем углам иконы. Чудесно. Верующая. Не люблю излишне верующих, и это взаимно. Из моей практики такие люди на людях бьют себя пяткой в грудь и зовут себя верующими, а под покровом ночи ходят к моим коллегам. Причем ходят только три категории, первая – нагадить ближнему, вторая – нагадить ближнему с выгодой для себя, и

Мелкие клочья прошлогодней листвы катились по узкой асфальтированной дорожке, ведущей к стадиону. Их торопил ветер: быстрее, быстрее, а то растопчут. Но иногда они не успевали, и слышался тихий сухой хруст. Каблуки-шпильки женских туфель искусственной кожи почти бесшумно касались асфальта, а завитые высветленные волосы трепетали, когда ветер с опаской проскальзывал мимо. Школьное здание отбрасывало на дорожку холодную тень. Ветер был местный, с района. Он подул от гаражного комплекса, но ему уже хотелось поменять направление. Ему совсем не нравилось здесь, между школой и сквером, где во второй половине дня ученики оттягиваются пивасом и смолят настрелянные сигареты. Но это в обычные дни, не такие, как сегодняшний. Сейчас здесь была лишь эта женщина, недоуменно оглядывающаяся по сторонам. Она одиноко брела вслед за удирающей листвой, и, казалось, не совсем понимала, что это всё такое. И,

— И когда вода закипит, добавляй вот эту приправу, понял? Майкл кивает. Он понимает. Варить суп — просто! К тому же, он уже помогал маме готовить. Мама взяла его за руку и повела в ванную, объяснять как пользоваться стиральной машиной. Показывает, где находится зубная паста и щётка. Показывает, где находится мыло, шампунь и гель для душа с запахом клубнки и корицы. От неё пахнет клубникой и корицей. Мама укладывает его спать, напоминая, что окна нужно держать зановешенными, чтобы плохие люди не видели, что внутри живёт "такой очаровательный малыш!". Мама уходит на работу, запирая Майкла в квартире. Она оставляет ему завтрак на столе. Сегодня — омлет с красным перцем, стакан апельсинового сока и кусок шоколадного торта. Рядом с десертной тарелкой, на которую нанесено изображение улыбающегося мультяшного динозавра, лежит записка. Майкл умеет читать. Мама научила. "Доброе

В американских больницах на запястье пациентов цепляют браслет определённого цвета с указанием имени. Цвет браслета указывает на состояние больного и характер заболевания — например, красные браслеты цепляют на скончавшихся. Однажды хирург, который работал в ночную смену, закончил сложную операцию и, немного отдохнув, направился в подвал (где, помимо прочего, находился морг). Он вошел в лифт вместе с одной женщиной. Когда лифт доехал до подвала и двери открылись, они увидели другую женщину, которая ожидала лифт. Но не успела она сделать шаг, как доктор силой захлопнул дверь лифта и нажал кнопку самого верхнего этажа. Женщина в лифте удивилась такой грубости и спросила, что случилось. Хирург ответил: — Это была женщина, которую я только что оперировал. Она умерла под наркозом. Разве вы не заметили красный браслет на ее руке? Женщина улыбнулась, подняла руку и сказала: — Вроде такого?

Удар в грудь — такой, что кажется, осколки ребер порежут легкие на лоскуты. Статический писк иголками проткнул барабанные перепонки и вонзился в мозг. Подушка безопасности раздулась, как миссис Паф из «Спанч-Боба», который так любит смотреть Даня, а ремни впились в тело. Запах гари, трудно дышать. И мир вокруг мутный, как будто Витя превратился в рыбу, которая смотрит на подошедших к берегу людей сквозь илистую зеленоватую водицу. Потом краски вернулись, он увидел треснувшую голову манекена, из которой ползло розово-желтое нечто, похожее на пчелиные соты. Несколько секунд потребовалось, чтоб осознать — это голова его жены, а тело сплющено, сдавлено, и лишь кисть — прежняя, нетронутая, с веселым летним маникюром. Пальцы с наклейками-вишенками конвульсивно подергивались, будто пытаясь дотянуться до ручника. Лобовое стекло в сетке трещин. — Папа... папа, мне больно... — Даня хныкал на