Теперь она видела. Город больше не прятал от нее свои гадкие секреты. Или это был совсем другой Город. Словно она проехала две станции метро и вышла из подземки в новом, но очень древнем месте. Где среди сияющих небоскребов, стекла и пластика существовали немыслимые боги и им продолжали поклоняться. Эти, дымящие электронными сигаретами перед офисным зданием накрахмаленные рубашки и модные галстуки, могли оказаться жрецами безымянной религии. Бизнес-леди, платиновая блондинка, прицелившаяся брелоком в дорогущий автомобиль, могла быть последовательницей культа из времен, когда на месте широких проспектов бурлили болота, а волки кишели у нынешней площади Мира. Дана натыкалась всюду на диковинные инсталляции. Дохлый щенок в перевязанной шелковыми лентами коробке из-под стиральной машины — дар здешним покровителям за некую услугу. Головы кукол Барби, гвоздями приколоченные к каштану в

Уазик бодро подпрыгивал на ухабах. Дорога тоже прыгала и виляла в разные стороны, как потерявшая ориентацию обезумевшая змея. А по обочинам прыгали кривые маленькие березки, потряхивая пыльными листьями. Места этим березкам было всего ничего — узкая полоска между дорогой и стеной черных огромных елок. Вот они и старались изо всех сил, жались к песчаной ухабистой змее, несмотря на пыль, тянули тонкие веточки к солнцу. В кабине и в моторе перекатывалось, дребезжало и грохотало — машина была готова развалиться на запчасти в любой момент, и, похоже, только выжидала подходящего. Например, максимального расстояния от населенных пунктов. — Товарищ лейтенант, — прокричал Антон, еле удерживаясь на болтающемся сиденье и рискуя откусить себе язык на очередном прыжке. — Да? — обернулся офицер. Глаза диковато блеснули на изможденном и запыленном лице. — А у вас тут чего, соревнования? По гребле? —

В солнечный майский день, когда выстрелила первыми цветами черёмуха, а одуревшее от тепла вороньё раскаркалось особенно азартно, у массивных чугунных ворот притормозил автозак. Были ворота врезаны в обшарпанный дощатый забор, оплетённый поверху колючей проволокой. По наружную сторону забора люди ждали скорого лета, дачных отпусков, речных купаний и шашлыков на костре. По внутреннюю — ждали в основном побоев и унижений, потому что людьми обитатели отсечённого забором пространства считались лишь условно. Все вместе они именовались контингентом, воспитанниками, зеками, малолетними преступниками или попросту малолетками. По отдельности к ним обращались по кличкам. Были клички гордыми и хлёсткими у борзых и блатных, нейтральными у правильных пацанов и позорными у чушкарей, задротов, обиженных и опущенных. Ворота с натужным скрежетом отворились, раскупорив въезд в тамбур — узкую бетонную

К вечеру Хименес умолк. Ослепший, с жуткой маской обгоревшей плоти вместо лица, он даже не кричал. Лишь скулил раненой собакой, то проваливаясь в беспамятство, то возвращаясь в мир живых, балансируя на самой грани. Иногда несчастный пытался говорить, но тогда из него рвался переходящий в свист тяжкий хрип. Карлос уже не помнил, сколько просидел рядом, сжимая ладонь Хименеса, вдыхал его запах, как от забытого на углях окорока. Время от времени он выдавливал из смоченной тряпицы несколько капель воды в узкую щелочку между тем, что некогда было губами умирающего. Багровое, слипшееся месиво едва обозначало рот, и Карлос боялся выливать много в страхе, что влага причинит еще большие страдания. Но куда невыносимей оказалось слушать эти протяжные и заунывные стоны. Они жгли сердце. Отравляли разум. И вот Хименес затих, а Карлос облегченно вздохнул. Крики снаружи больше не доносились, и теперь

Ложи, партер и хоры большой, в два света, залы губернского дворянского собрания были битком набиты, и, несмотря на это, публика сохраняла такую тишину, что, когда оратор остановился, чтобы сделать глоток воды, всем было слышно, как в окне бьется одинокая, поздняя муха. Среди белых, розовых и голубых платьев дам, среди их роскошных обнаженных плечей и нежных головок сияло шитье мундиров, чернели фраки и золотились густые эполеты. Оратор, в форме министерства народного просвещения, — высокий, худой человек, желтое лицо которого, казалось, состояло только из черной бороды и черных сверкающих очков, — стоял на эстраде, опираясь рукою на стол. Но внимательные глаза публики были обращены не на него, а на какой то странный, массивный, гораздо выше человеческого роста предмет в парусиновом чехле, широкий снизу и узкий вверху, возвышавшийся серой пирамидой тут же, на эстраде, возле самой рампы.

1. Кошмар не отпускал. Многометровый слой вязкого морока сковал тело и толкал на дно узкого холодного колодца. Захлебываясь страхом, миллиметр за миллиметром она тянулась к поверхности из последних сил и, наконец, вынырнула. Сделала глубокий вдох и села на кровати. Отдышаться. Прийти в себя. Сбросить гнетущее наваждение. Прошла минута. Вторая. Но темнота за спиной не развеялась, как это обычно случается после глубокого сна. В колодце, из которого она вынырнула, утонуло прошлое. Всклокоченная кровать воняла потом. В окно светило огромное желтое солнце. Темные бревенчатые стены и дощатый пол почти целиком поглощали его свет. В комнате было холодно. Она подняла с пола разорванный от края до края пододеяльник и накинула его на плечи. Тело ныло. Кончики пальцев мелко дрожали. От растертых до крови запястий к локтям вдоль вен шли вереницы следов от уколов. Щиколотки были растерты, как и

Эта история случилась со мной давно, ещё при Советах. Я учился тогда во втором классе, а точнее, готовился перейти в третий. Летние каникулы мне довелось провести в старинном городе Ельце — бабушка хотела показать внука родне. Скорый поезд отправился из Москвы в полночь, чтобы достичь ранним утром пустынного елецкого перрона. Мы неторопливо спустились на платформу, распрощавшись с весёлым пожилым проводником. Тот отвернулся было к другим пассажирам, но вдруг схватил меня за плечо. — Ну-ка, держи, — и сунул мне в ладошку надорванный оранжевый билет. — Это зачем? — удивился я. — На счастье, — подмигнул проводник. — Храни его и не выбрасывай, пока не сядешь в обратный поезд. Я сунул билет в карман шортиков и поспешил навстречу бабушке, которая с недовольным видом шла ко мне по платформе. Ребёнком я был тих и мечтателен, постоянно витал в облаках и часто терялся, за что был неоднократно

Не сказать, что я такой уж рьяный садовод, но когда мне захотелось посадить свою первую розу на доставшемся в наследство участке, к выбору я подошла ответственно. И конечно, понравившийся мне сорт стоил баснословно дорого. Что ж, не на одних интернет-магазинах держится свет. К счастью, еще есть и немало форумов, пообщавшись на которых, можно найти все, что угодно. Свою красавицу я нашла у какой-то бабульки, живущей в небольшой деревушке под Москвой, и тут же прыгнула в машину - не откладывать же дело в долгий ящик, тем более, осень - самое подходящее время для посадки роз. Навигатор исправно вел меня по незнакомым дорогам, радио крутило на удивление подходящие моему настроению песни, и все казалось бы было хорошо, вот только меня не покидало чувство, что дороги эти не такие уж и незнакомые. Странно, я точно помнила, что никогда не ездила в эту сторону. Или все-таки?.. Полуистлевший

— Понимаете, эээ… доктор… Ну, как бы… — я физически чувствовал, как мой пациент и не знает, с чего начать-то: заранее подготовленная речь, если она была, тут же забылась; всё, связанное с причиной его визита ко мне, казалось ему самым важным. — Не торопитесь рассказывать, Андрей… Как лучше к вам, на «вы» или на «ты»? — сделав голос максимально добрым и бархатным, вопросил я. У всех больных такие предпочтения, понятное дело, различаются. — Да как угодно… Давайте на «ты», — слабо проговорил Андрей, нервически потирая ладонями и без того потрёпанные и выцвевшие джинсы. Определения «потрёпанный и выцвевший» можно было без зазора совести применить и к нему самому: он то неровно дышал, вытирая пот с невероятно худого лица, то тёр колени; также он был очень бледен: даже не белой была его кожа, а уже с каким-то синюшно-зеленоватым оттенком — хотя, может, это тени играли. Я знал, что ему

Одно из моих самых ранних воспоминаний: я рыдаю, а Папа с Мамой пытаются успокоить меня, но у них ничего не выходит. Папа сдаётся и уходит из спальни, а Мама идёт со мной на кухню и сажает меня на стол, за которым мы обычно завтракаем. - Кань, кань, - приговаривает она и вытягивает лист упаковочной бумаги из толстой стопки на холодильнике. Годами Мама аккуратно разрезала бумагу, в которую были обёрнуты рождественские подарки, и складывала её на холодильник. Она положила лист бумаги цветной стороной вниз, а потом начала его складывать, заворачивать, скручивать, загибать и подворачивать до тех пор, пока лист полностью не скрылся между её ладоней. Затем она подняла сложенный бумажный пакетик к губам и дунула в него, как будто надувала шарик. - Кань, - сказала она. - Лаоху. - И положила то, что держала в руках, на стол. Маленький бумажный тигр стоял на столе, он был размером с два кулака.