ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ...Так кто ж ты, наконец? – Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо. Гете. «Фауст» Глава 1. Никогда не разговаривайте с неизвестными Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй – плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке – был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках. Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактор толстого художественного журнала, а молодой спутник его – поэт

Чертяра окопался в крытом подвале возле дома и что-то надрывно орал на своем непонятном языке. — Ну и что с ним теперь делать? — вздохнул Хома. — Че-че, ваче, начальник! — осклабился Фрик. — Давай ему туда пару груш запустим? То-то будет взгревно! Хома нахмурился. Почесав лоснящуюся щеку, он с прищуром глянул на стоявшего невдалеке Борзого. Тот поигрывал ножом и краем уха прислушивался к воплям, доносящимся из дома. Поймав Хомин взгляд, пожал плечами: — Так-то шкет дело говорит. Сдался нам этот черт? — Сдался, — продолжал упорствовать Хома. — Сам посуди, он же неспроста там ныкается — чего-нибудь да знает. Будь не при делах, дрожал бы сейчас на пару со всем своим вшивым семейством. Борзый посмотрел на носки своих запылившихся берцев, пробормотал: — В том и загвоздка, командир, что с такими, как мы, либо дрожать, либо воевать. — Не умничай, — одернул его Хома. — Я и не умничаю. В любом

Основано на реальной истории Игоря Болдырева — единственного жителя одной из деревень нашей области. Имена и детали могли быть изменены. * * * В 16 лет Игорь хоронил бабушку. Он стоял у гроба и боялся наклониться к бледному телу. Представлял, как бабушкины глаза открываются в тот момент, когда он останавливается в паре сантиметров от её серого морщинистого лица; и как рвутся тонкие нити на губах, и раскрывается зашитый старухин рот. Мать шептала: «Если не хочешь — не надо, главное мысленно попрощаться». Но Игорь не смел отступать. Вцепившись в руку матери, он проговорил про себя: «Никогда тебя не забуду, ба, и дом наш не забуду, не продам…» Затем робко наклонился и, тихо причмокнув, коснулся дрожащими губами маленькой иконки в золотой рамочке, что лежала на бабушкином животе. Боясь сдаться, он не рискнул разгибаться полностью и, нависая над гробом, стал перемещаться к лицу покойницы.

Это только в кино достаточно приложить к лицу тряпочку с хлороформом. Или садануть по голове чем-нибудь тяжелым — в реальной жизни противник от этого скорее всего станет либо мертвым, либо идиотом, либо значительно злее. Поэтому Габриэлла предпочитала тиопентал натрия. Ей не удалось застать Элис врасплох, так что дорогая кухня выглядела так, будто по ней промчалось стадо слонов. Габриэлла была уже не так проворна, как в молодости. В скором времени ей предстояло уйти на покой — так или иначе. Но сейчас она об этом не думала. Очень сложно сделать инъекцию, когда твоя “пациентка” яростно пытается вырваться, а тебе при этом нужно следить, чтобы она не поранилась об осколки дорогого итальянского фарфора — инструкции на этот счет были очень четкими. Тело Элис обмякло. Габриэлла взяла её на руки и отнесла на второй этаж, в одну из запертых на ключ комнат. Ключ у неё, разумеется, был. Далее

Я захлопнул входную дверь и пошел к лифту. Возле стоящего на полу горшка с чахлым цветком разглядел небольшую лужу: опять соседские дети выгуливали пса в коридоре. Решил не скандалить. Катька, может, и сходила бы, попыталась что-то растолковать родителям, но где она сейчас, эта Катька? Стена возле лифта оказались изрисована краской из баллончика. Такая же картина предстала передо мной и внутри кабины. Снова детские шалости — в нашем доме жило аномальное количество ребятни, прямо выставка плодородности российского народа. На одиннадцатом этаже лифт остановился. Пыхтя и переваливаясь, будто наполненный жиром воздушный шарик, вошла она — великий враг, извечный оппонент, соседка из квартиры под нами. «Не под нами, подо мной, — булькающий удар вклинился в размеренный ритм сердечных сокращений, — нету больше никаких нас, нету Катьки и уже и не будет». — Здравствуйте. — Я миролюбиво кивнул. И

1. Когда-то Ольге нравился Гребенщиков. По вечерам она тихо подпевала ему в тишине убогой однушки. Плеер ей подарили на выпускном в интернате для детей-инвалидов. Китайский, кассетный, с моторчиками. Раритет по нынешним меркам, но работал безотказно, только батарейки вовремя меняй. Пару лет назад она выбросила его в мусорку. В музыке вдруг открылась злая насмешка, которую она странным образом не замечала раньше. И это открытие было лишь малой частью озарения, спустившегося тогда на нее. 2. Дочь старухи трясущимися руками совала в один пакет грязное белье, халат и полотенца, в другой — недопитые таблетки и недоеденные йогурты. Тупая клуша. Кому теперь нужны эти объедки? Никому, даже Ольге. А вот халатик могла бы и оставить. Новенький, недавно стиранный, с цветочным запахом ополаскивателя. Ольгин пропитался потом, как простыня в публичном доме, и вонял на всю палату. Чистый ей никто не

Ветер задувает в разбитые окна, холодя спину. Гнилые доски под коленями продавливаются, будто вот-вот вовсе не выдержат, и я рухну в подпол, голая, замерзшая и нелепая. — Наступила седьмая ночь сентября, и я призываю силы, что могут мне помочь, — вполголоса бубню заученный текст и отчаянно надеюсь, что не забуду что-нибудь в самый ответственный момент. Согнувшись на полу в молитвенной позе, кладу перед собой серебряный крестик. Мелодично позвякивает тяжелая цепочка, переливаются во мраке тусклые блики на крошечном лице Иисуса. Снаружи слышится шум редеющей осенней листвы и далекий лай цепного пса. Ни машин, ни пьяных компаний, ни смеха с детских площадок — в частном секторе все не так, как в центре города. Будто совсем другая реальность, а не полтора часа ходьбы. Окоченевшими пальцами нащупываю в потемках рядом с собой две длинные тонкие свечи и скручиваю их между собой, продолжая

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Из леса выходила похоронная процессия: одетые в черное женщины несли на плечах маленькие некрашеные гробы. Причитания и рыдания разносились над рекой, волнами накатывали на старый погост, раскинувшийся невдалеке от пологого берега. Стекали по беленым стенам церквушки, робко выглядывавшей из ивняка. Гробиков, сколоченных будто для младенцев, было не меньше десятка, отчего казалось, что в селе умерли все дети и матери несли их хоронить. — Смотрите, идут! — крикнул Коленька и бросился к проселочной дороге. — Поэт, — неодобрительно хмыкнул дородный помещик Дряхолесов, провожая его взглядом. Юля сделала глоток простывшего чая и поморщилась — горько. Идея посмотреть похороны мух нравилась ей все меньше. Сначала она уморилась, встречая гостей, потом в лодке с трудом сдерживала дурноту, а на берегу суетилась, разливая чай из пышущего жаром самовара. А теперь снова

Хорошо гулять летом по трамвайным путям. От полуденной жары они раскаляются почти добела. Если ненадолго задержаться на месте, подошвы кроссовок липнут к рельсам — и нужно с силой поднимать ногу, чтобы сделать следующий шаг. Словно угодил в капкан. Но, конечно, никакой это не капкан — наоборот, что-то смутно приятное. Как и все вокруг: сизое марево над дорогой, огромные тополя и березы, серебристая кишка теплотрассы, шум города вдалеке, эхо распадающихся и собирающихся заново железнодорожных составов за спиной. Женя любит бродить здесь вот так, бесцельно, пока не надоест. Он приходит из школы, бросает сумку на тумбочку в прихожей, переодевается в легкие джинсы и какую-нибудь футболку, натягивает старые, но очень удобные кроссовки и выбегает — из душного, пропахшего сыростью, табаком и старостью подъезда в яркое и горячее лето. Потом на секунду останавливается и делает глубокий вдох,

Удалено по запросу правообладателя.