На ветровках оседала гадкая морось. По-октябрьски серое небо нехотя поплевывало вниз, попадая то на тощих дворняг, то на раскисшие мусорные кучи, то на головы пятерых подростков, что пробирались через пустырь. Последний день четверти расстроил одних и удовлетворил других, но в каждом разгоралось сладостное предвкушение целой недели осенних каникул. На самом деле, конечно, никто не верил в Приютского Ангела. Ленка Бархатова и вовсе шла за компанию — поржать над малолетками, ну и, может, покурить в укромном местечке, а то, кажется, весь микрорайон мечтал настучать родителям, что их отличница-виолончелистка не такая уж пай-девочка. Юрка Бархатов, Ленкин брат — младше на год — несмотря на обильные подростковые прыщи наоборот сохранил ту малюсенькую дольку детской веры, что, может быть, не Бог, и не Дед Мороз, но какая-то сила, хоть бы и сама Вселенная, услышит его, Юркины мольбы, сжалится и

Громкая мелодия мобильного телефона проникает в приятный утренний сон. - Господи, и кто только тебя придумал. - говорю я, поворачиваясь на другой бок. - Будильники это злобные враги человечества. Через пару мгновений вспоминаю что мелодия будильника у меня совсем другая, а это кто-то звонит. Сажусь на кровати и беру телефон в руки. На дисплее светится "Костя". - Алло. - я ответил на звонок. - Привет дружище. - зазвучал радостный голос друга в трубке. - Ты конечно уже встал? - Слушай, как у тебя получается в такую рань быть таким бодрым? - А я не устаю. - смеется Костя. - Давай вставай уже. Через час заеду. - Ок. - я нажал отбой. Я нехотя поплелся в душ. Помылся, побрился, почистил зубы, в общем совершил все утренние процедуры. На кухне поставил чайник и принялся готовить яичницу. В кухню вошел большой полосатый кот. Медленной походкой хозяина он обошел свою территорию, сунул

Илья бежал по широкой ровной лужайке, засеянной зеленой невысокой травой. Над головой раскинулось невероятно глубокое голубое небо. Зеленые дубы и клены, с густыми высокими шапками крон, обрамляли поляну. Большой разноцветный надувной мяч, описывая дугу, стремился упасть на лужайку. Илья остановился, вытянул руки вверх и легко отбил сферу, отправив ее в сторону других мальчишек и девчонок, такого же возраста как и Илья, одетых в белые тоги. Дети смеялись и бегали по лужайке, играя в мяч. Илья проснулся от яркого солнечного зайчика, который исходил от зеркала в двери шкафа. Снова ему снился этот добрый сон. Он видел его уже не в первый раз. Ему наравилось это видение и каждый раз оно приносило хорошее настроение утром. Илья поморщился и повернулся на другой бок. Но снова заснуть, ему помешал голос мамы. - Илюша, ты проснулся? - спросила она, заглядывая в комнату. - Да. - Илья откинул

Молодая женщина, вторая миссис Райдер, была особой не пугливой, но сейчас она стояла в сумраке коридора, прислонившись спиной к стене, положа руку на сердце и глядя в серое окно, за которым в свете лампы безмятежно падал снег. В коридоре, по которому миссис Райдер вышла из кабинета в столовую, имелось окно, и она могла видеть мощеную дорожку, ведущую прямиком к краю собора. И сейчас, смотря вглубь коридора, она не могла быть уверена, что заметила женщину. Какой абсурд! Она знала, что никого там нет. Но если женщины нет, то как же она могла так ясно узреть старый серый плащ, неопрятные седые волосы, резкие очертания бледных щек и острого подбородка? И даже более того: она видела и длинный взмах серого платья, ниспадающего на землю, и блеск золотого кольца на белой руке. Нет. Нет. НЕТ. Это безумие. Там ничего и никого не было. Просто галлюцинация… Ей показалось, будто едва уловимый голос

Садясь на поезд из Неаполя в Пестум в 8:10, мы с Томом были совершенно уверены, что поедем обратно в 2:46. Не оттого, что полагали, будто двух часов хватит на удовлетворение интереса к руинам мёртвой цивилизации, а лишь по той причине, что в путеводителе было указано: следующий поезд, в 6:11, прибывает в Неаполь слишком поздно, чтобы мы успели на ужин у Тёрнеров, а потом в Сан-Карло. Не то чтобы меня совсем не заботил ужин или театр, но ко мне мисс Тёрнер проявляла меньше симпатии, чем к Тому Рэнделу, — а это имело значение. Тем не менее, мы обещали быть — и точка. Произошло это весной 1888-го, а тогда железная дорога — теперь тянущаяся до Реджо, избавляя путешественников на Сицилию от ночных мучений в переменчивом Средиземноморье, — доходила не далее чем до Агрополи, что в двадцати милях за Пестумом. Тогдашние поезда ходили редко и медленно, но мы были рады даже той незавершённой

Рынок был каким-то… черным. Особенно сейчас, когда тающий снег смешивался с грязью, и все это разносилось ногами покупателей, продавцов, грузчиков и прочих, прочих, что на рынке выполняют каждый свою функцию. Черной была изъеденная погодами древесина прилавков и поддерживающих крышу столбов. Черными были сами прилавки, затертые тысячами прикосновений рук, одежды, товара. В черные куртки и пальто кутались продавцы, черными ботинками месили грязь на земле покупатели, черные вороны выискивали отбросы повкуснее на рыночной свалке. Даже лица людей казались… потемневшими. Лично мне Рынок всегда казался самостоятельным организмом, отдельным от окружающего его города. Даже забор, густо утыканный по верху металлическими пиками, был нужен лишь для того, чтобы эта обособленность таковой и оставалась. Наверное, именно тогда я и задумался о том, что не помню, когда в последний раз выбирался за

Снег валил уже Бог знает какой день. Всё началось с мелкой белой пыли с неба, потом легкие и пушистые хлопья, а потом повалило сплошной стеной. Быстро были заметены все дороги, тракты и тропинки. Жизнь замерла, и казалось что всё будет в снежном плену до конца веков. Местные конечно же говорили о конце света. Марвику и Павлу повезло, что непогода не застала их в какой нибудь блохастой таверне, или забытом всеми выселке. Когда стало понятно что проехать никуда нельзя ни на лошади, ни на телеге, наши друзья обосновались в городе Митрав, что между рекой Полной и Великостепенными просторами. В городе был неплохой выбор постоялых дворов на любой вкус и кошелек, и поэтому выбор пал на "Хмельной Гусь", приличное место с хорошим пивом, где трактирщик не моет кружки своими плевками, а мясо в каше не от давно помершей в овраге лошади. Как сказал Павел "Божьей милостью попали в

ВНИМАНИЕ: В силу своих особенностей история не может быть отредактирована, так как будет утеряна художественная целостность текста. Я слушал, когда отец с друзьями сидели на кухне, выпивали. Трепались о всяком. И вот что я услышал. Мой отец уже пенсионер, я – взрослый холостяк. Говорю для того что бы Вы понимали, что это пишет не школота, и это не выдумка, потому что моему отцу я доверяю, наверно, лучше чем сам себе. Так что, не верить ему у меня нет никакого права. Более того, мой отец за всю жизнь ни разу никому не солгал. Так что... Я не мешал мужикам расслабляться, но контролировал что бы еды и питья на столе было в достатке. Все таки я принимающая сторона а они гости, как никак. И что-то они, уже крепко выпив, начали обсуждать мистику в жизни. У каждого были свои истории, наверно полуправда с фантазией и байками вперемешку с городскими легендами, но сейчас речь не о них. возможно

— Ну все, доехали, — облегченно выдыхает мама, когда дикая зелень за окнами сменяется редкими деревянными домиками. — А что ты волновалась-то, я же дорогу знаю, сто раз ездил, — хмыкает папа. Юрка высовывает голову наружу, стараясь ничего не упустить. Ветер ерошит волосы, запахи цветов и сена щекочут ноздри. Машина подпрыгивает на неровной дороге, и перед глазами все дергается, проносясь кадрами диафильма. Заборы — одни аккуратно выкрашенные, другие сгнившие и покосившиеся. Окошки со ставнями, как в сказках. Цветущие сады с яблонями и черемухами. Привязанная коза, меланхолично жующая траву. Электропровода провисают меж накренившихся столбов, крошечный киоск с вывеской «Продукты» почти не различим среди разросшихся кустов. — Ну как, вспоминаешь? — спрашивает мама, оглядываясь с переднего сиденья. Юра пожимает плечами. Воспоминания о деревне давно поблекли, осталось только что-то

Выдержки из местной летописи, составленной со слов подлинных очевидцев. I Я хочу поведать вам о событиях тысяча шестьсот шестьдесят пятого года, года расцвета Великой чумы, когда сердцам некоторых мужей, загрубевшим от пороков ― отголосков нечеловечески суровой жизни, ― открылось видение ужаса, который молчаливо и неподвижно скрывался на тихих просторах наших полей. Однако следует помнить, что, пробуждаясь из забытья, больной может дивиться недоверию своих ближних, когда те отказываются поверить в события, самому ему кажущиеся очевидным фактом; таким образом, поскольку народ вновь обрел здоровье, поскольку тело его окрепло, ничего, кроме иронии, не жду я в ответ на рассказ о моих добродетелях в свете событий, которые опишу ниже; однако все это столь же истинная правда, как и то, что каждый, кто взглянет сквозь отверстие в гробовой доске, обретет дурной глаз. Ибо в те дни воистину