Слушать в озвучке KRIPER.NET Красный свет бил по глазам, лишь усиливая боль. Эту адскую, чудовищную боль в животе и голове. Я попытался пошевелиться, но не смог. Что-то сказать тоже не получилось. Слишком больно. Да и мой голос слушается меня не больше, чем суставы, мышцы, кости или разум. И всё же я чувствую движение. Чувствую, что меня поднимают и кладут на что-то - может быть кровать или... нет. Каталка. — Аккуратней! — сказал один из санитаров, а остальные завезли каталку в машину, устраиваясь позади меня. Я начал отключаться, а мои веки захлопнулись вместе с дверцами скорой. Белокурая медсестра взглянула на меня с неким любопытством и сказала коллегам: «Подождите... Подождите, кажется я знаю...» — из чего мы сделаны.» Я обернулся. Позади меня стояла рыжеволосая девушка примерно моего возраста, плюс-минус, и она была очень красивой. И давно она стоит за мной? — Извини? — Я говорю:

Летом я часто живу на даче. А по соседству со мной участок принадлежит какой-то бабке, вроде сумасшедшей, но не буйной. Целыми днями сидит на лавочке у себя перед домом и бормочет что-то под носом, так, что не разобрать. Я как-то обратил внимание, когда мимо проходил, что она вроде гладит кого-то, кто на коленях сидит. Думал, кот — присмотрелся, а нету никого, просто руки над коленями держит так, будто придерживает кого-то, и одной рукой по воздуху гладит. Я тогда подумал, что, наверное, у нее был кот когда-то, вот она и привыкла, и когда задумывается, рука у неё привычные движения совершает, будто кот на коленях сидит. Ну, как у Булгакова, когда Иешуа догадался, что у Пилата есть собака, когда тот во время головной боли делал движения, будто гладил её. А однажды ночью, когда я спал на даче, вот что случилось. Просыпаюсь оттого, что рука лежит на чем-то шерстистом, лежащем у меня под

Молодой человек в легких брюках и светлой футболке был единственным пассажиром теплохода, которому надо было сойти именно на этой маленькой пристани. Жара стояла страшенная, поэтому все попрятались по каютам. Кое-кто поглядывал с верхних палуб, но сходить не собирался, тем более что никто, кроме старушки с семечками и какими-то большими, запотевшими бидонами, ничего не предлагал. Тихая пустынная пристань. Макс, щурясь, поднял глаза вверх: на небе ни облачка. Дождя не было уже давно. Трава пожухла, земля потрескалась. Пережить эту духотищу можно было разве что на берегу реки. Молодой человек оглянулся: да, желание искупаться велико. Но надо было еще добраться до дедовского села, а тогда уж можно будет и окунуться в небольшом озерце, которое Макс помнил еще с детства. Деревни с пристани видно не было: она располагалась в низинке за холмом. Максим еще раз взглянул на небо и вздохнул:

Я принял правила игры, когда наступил на первую белую плитку вместо серой. В тот день я был настолько окрылён своей… вседозволенностью?.. да, наверное, вседозволенностью, тогда я считал так, — что прошёл до светофора нечётное количество шагов. Ликование распирало меня изнутри, словно пузырьки в шампанском, заструившемся в моих венах вместо крови. Так-то, мама. Выкуси. И ничего со мной страшного не произошло, верно? Пришёл в тот день с работы поздно — гулял целый час. Поужинал бананами. Глядя в своё отражение в тёмном оконном стекле, скорчил себе ехидную рожу. Лицо на стекле в ответ скривилось в гримасе боли. — Спокойной ночи, — прошептал я, глядя на семейный портрет, и тут же выругался. Я же свободен, чёрт побери. Я могу не делать этого. Протянул руку, чтобы опустить портрет на стекло, даже коснулся рамки… но убрал руку. Медленно, осторожно, будто едва не выдернув чеку из гранаты. В ту

У моей бабки в доме был уголок с иконами и прочей мракобесной фигней. Куда, в том числе, она по старому русскому (еще языческому) обычаю ставила еду покойным. В основном воду (стопку водки по праздникам) и хлеб черный. Бывало и что-то повкуснее. Как-то раз положила она туда дорогую шоколадную конфету. А дедушка мой, как раз до этого, конфетки у ней эти клянчил. Надо сказать, что был он убежденным атеистом и был не прочь подшутить над бабкиными суевериями. Но она не давала, говорила: "Больно дорогие для тебя конфеты, обойдешься и леденцами." Так вот, встает бабка утром. Глядь, а конфетки на том месте и нету, за ночь пропала. Ну она, как бы сама в это не верила, сразу деда заподозрила. Вот странный русский народ — сами кладут, а когда пропадает — рациональные причины ищут. А дед только смеётся над ней, говорит: "Не брал я." Она — "А тогда кто?" Он ей:

Сид опять проспал. Когда он ехал в вагоне подземки, его мутило - напоминало о себе выпитое накануне вино. Сид закрывал глаза, и в его голове вспыхивал образ вчерашней ночи: чёрная в свете фонарей бутылка катится по мостовой, над ним высится Тощий Свен, от Свена пахнет перегаром, мятным "орбитом" и табачным дымом; его холодная рука, ложась на плечо Сида, сразу же становится тёплой, словно срастаясь с ним, словно всегда и была там, а над опустевшей площадью вдруг доносится откуда-то тоскливый голос саксофона. Сид открыл глаза. На сиденьях - прямо и левее от него - устраивался бродяга. С собой у него было очень много сумок, забитых книгами. И - даже так! - рядом, на почётном месте справа, примостился саксофон. У бродяги не было кейса, и инструмент в такой обстановке показался Сиду каким-то одушевлённым, будто присутствующим здесь по своей воле. Сид расслабился, приняв позу

День первый- Как только подъедем, сразу в дом, ясно? – сказал Игорь, не сводя глаз с грунтовой дороги. – Ни шагу в сторону. Я серьёзно. - А то что? – хмыкнул Кир, втиснутый на заднее сидение к троим девчонкам. – Выбежит твой дед и зарядит мне из ружья солью в жопу за то, что ворую яблоки? Кто-то из девушек засмеялся. Игорь – нет. Он знал, что полудикие кривые яблони за домом не раздеты октябрём – они умерли. И дед тоже. Пережил их года на два. Интересно, кстати, в доме осталась соль? В суматохе сборов Игорь впопыхах забыл о куче маленьких важных вещей, вроде запаса сигарет, например – благо, хотя бы зажигалка у него всегда была с собой. И ещё вот о соли. Нет, ну правда, какая, нафиг, соль? Он тогда думал о чём угодно, но не о ней. Игорь заглушил двигатель перед покосившимся, чёрным от времени бревенчатым домом. Ничем не огороженный двор зарос бурьяном и дудкой. Подъезжая, ребята видели

Со мной произошло странное. Удивительно, сколько всего может случиться с человеком, который лишь на короткое время отрывается от привычной рутины и совершает всего одно необдуманное действие. Цепь из таких событий может изменить его жизнь, стать причиной грядущей радости или горя. Или, как это произошло со мной, лишить уверенности в реальности. Совпадение за совпадением, знакомство за знакомством – и вот я стою в книжном магазине за тысячу километров от моего родного города и копаюсь в коробке с уценёнными товарами, пытаясь выбрать из предложенного мне хлама наиболее опрятную на вид книжицу. Все они здесь старые и изрядно потрёпанные – видимо, не один год хранились на складе, ожидая своего покупателя. Ну, что же. Час настал. Я здесь не один. То был единственный эпизод в моём существовании, который я мог бы действительно назвать жизнью. Почему-то длился он недолго, зато оставил после

Что вы ответите, если у вас спросят: «Что вы будете делать?». У вас когда-нибудь была ситуация, когда вам приходится выбирать из двух вариантов? Была, глупый вопрос. Порой страшно, порой скучно, порой тоскливо, но приходится делать выбор. От банального «чай или кофе» до «куда мне идти учиться»? Мы это делаем. Постоянно. Но только за вас, и для вас. У нас целое отделение, занимающееся тем, что помогает вам принять решение. Люди всегда будут жрать, срать, умирать и что-то выбирать. Вы ж даже порой об этом не задумываетесь, золотые мои, но тут такой, млять, механизм, с кучей сплетений и разветвлений, что порой икаешь от того, какая громада мыслей стоит за всем этим. Вспомните сцену из «Пилы 6», когда Истон выбирает из двух сотрудников, только помножьте на сотню в квадрате. У нас есть иерархия отделов, и каждый отвечает за выборы в той или иной сфере. Особо ширпотребными являются кабинеты,

«Отец, я люблю тебя. Прощаю. И отпускаю» Строчка за строчкой. Так надо. Пальцы уже болят. Кажется, я сбился со счёта. Сколько там ещё их осталось, сто? Или всё-таки девяносто?.. Выдыхаю тупую усталость. Оборачиваюсь – и упираюсь взглядом в лицо своего врача. Она смотрит. Она ждёт. Значит, надо писать ещё. Строчки – кривые, косые, неровные – снова начинают свой бег передо мной. *** День за оконной рамой – такой же серый, как и вся эта осень. Я лежу в постели, под тёплым одеялом. Градусник зашкаливает за 38. Люблю болеть. Можно ненадолго забыть про садик. Мерное тиканье часов. Безликая музыка из радиоприёмника. Отдалённое звяканье на кухне – мама готовит ужин. Скорей бы папа пришёл… В шум машин с улицы вторгается новый звук – частая-частая дробь по ржавому карнизу. Дождь. Но у папы есть машина. Папа не промокнет. Прислушиваюсь. Кажется, шаги на лестничной клетке? Мама идёт к дверям –