Френк Диллисепс сидел в своем кресле напротив телевизора, в котором в очередной раз Брюс Уиллис спасает всех и каждого. Сегодня двадцатое июля, пять часов по полудни. Он уже отгулял половину своего скучного отпуска. Поехать никуда не удалось, поскольку жена не могла оставить работу. И сейчас Френк сидел и ждал ее возвращения. В отсутствие Виктории он немного похозяйничал по дому. Обычно она всегда все делала сама, но сегодня Френку было совсем невмоготу. Скука взяла над ним верх и он принялся за дело - все, что надо, перемыл, перестирал, сготовил. Он глядел сквозь экран телевизора и представлял, как она будет довольна. Возможно ночью они займутся сексом, а завтра, к ее приходу, накроет романтический ужин. Все эти мысли вызвали на лице Френка улыбку. Он был доволен. Доволен собой, своей женой, своим браком. Еще бы ребенка. Бедный малыш должен был родиться год назад, но у Виктории

За месяц до сдачи очередного номера Эдди Кэрролл вскрыл бумажный конверт, и ему в руки выпал экземпляр журнала "Дайджест подлинной литературы Севера". Кэрролл привык получать по почте журналы, которые по большей части назывались как-нибудь вроде "Плясок смерти" и специализировались на литературных ужасах. Авторы присылали ему и свои книги. Кучи этих книг загромождали его бруклинский дом, лежали горами на тахте в кабинете, валялись рядом с кофеваркой. И все без исключения содержали в себе "ужастики". Никто не смог бы прочитать все это, хотя когда-то Эдди — когда ему было немного за тридцать и он только-только вступил в должность редактора американского издания "Бест нью хоррор" — вполне сознательно пытался. Кэрролл выпустил в печать шестнадцать номеров "Бест нью хоррор", он проработал над этой серией уже треть жизни. А значит, тысячи

Я слышу, как они смеются. Чистый невинный смех в сопровождении звона колокольчиков. Привстав из кресла, я вижу за окном детей. Их четверо. Они идут по моей дорожке, а позади ковыляет бородатый мужчина. Они одеты по традиции: пират, принцесса, привидение с простыней на голове и клоун. Клоун носит колокольчики на своем шутовском колпаке. Все они улыбаются – красивые молодые улыбки на жирных, уродливых лицах. Ненавижу их. Я хватаю миску с конфетами и смотрю на дверь. Жду. Зернистая поверхность двери выглядит как скопление дьявольских лиц, которые пялятся на меня и рычат. Я готов смотреть на них весь день, пока не открою дверь и не увижу маленьких засранцев у себя на крыльце. Но я знаю, что делать. - Угощение или розыгрыш! – раздается крик. - Как насчет и того, и другого? – так и хочется им так ответить. Я немедленно встаю и распахиваю дверь. Клоун, возглавляющий шайку, носит маску. Его

Старик осторожно выглянул в окно своей избы. Сквозь ночную темноту было мало что видно. Снег, косой забор, огни окон соседских домов. Всеми забытая деревня мирно проводила свою ночь. Седоголовый старик с длинной бородой, оторвался от окна и прикрыл его шторкой, оставив сбоку щёлочку. Подойдя к столу, тот положил на него своё двуствольное ружьё. Пододвинув гранённый стакан, наполнил его до краёв из литровой бутылки с самогоном. Кашлянув, старик залпом опустошил сосуд, занюхав рукавом. Ударом поставив стакан, он снова подошёл к окну. Посмотрев сквозь щель, дед отшатнулся назад. - Ах ты… Бесовское отродье, так и знал, прицепишься! Дед заметался по своей холостяцкой избе, одеваясь. Накинув на себя тулуп, с шапкой ушанкой и нацепив валенки. Собравшись, схватил ружьё, взведя курок. Выйдя на крыльцо он распахнул входную дверь, направив ствол в ночную темноту. *** Речка рядом с домом старика

Удалено по запросу правообладателя.

Галлюцинации. Свою первую я увидел в восемь лет. Мои руки обросли шерстью, как у собаки - я упал в обморок. Иногда мне снится, как я отрезаю свои кисти, испытывая при этом странное чувство удовлетворения. Мне девять с половиной. Я упал с велосипеда. Из раны на колене вместо крови хлещет желтоватая вода. Мне десять лет и один день. В шкафу живет Бабай. Я не вижу его, но каждый день нахожу новые волосы около корзины с бельем. Десять лет и два месяца. На кровати родителей сидит волк. Одиннадцать. Пора прекратить бояться колодца во дворе. С такой мыслью я решаюсь заглянуть внутрь. Из воды на меня глядит огромная свинья. Одиннадцать лет и один месяц. У взрослых не ноги, а копыта. Сон: отец с рылом свиньи пытается укусить меня и мать. В школе убили парня-одноклассника, хорошего друга. Он связался с плохой компанией. Я вижу его в классе и даже разговариваю с ним. Когда учитель спрашивает

Отрывок из произведения итальянского писателя и поэта Джованни Бокаччо, описывающего свирепствовавшую в 1348 году бубонную чуму во Флоренции, будучи свидетелем тех событий. ...Итак, со времен спасительного вочеловеченья сына божия прошло уже тысяча триста сорок восемь лет, когда славную Флоренцию, лучший город во всей Италии, посетила губительная чума; возникла же она, быть может, под влиянием небесных тел, а быть может, ее наслал на нас за грехи правый гнев божий, дабы мы их искупили, но только за несколько лет до этого она появилась на Востоке и унесла бессчетное число жизней, а затем, беспрестанно двигаясь с места на место и разросшись до размеров умопомрачительных, добралась наконец и до Запада. Ничего не могли с ней поделать догадливость и предусмотрительность человеческая, очистившая город от скопившихся нечистот руками людей, для этой цели употребленных, воспрещавшая въезд

А любви моей живой Все образы со мной… Андрей Князев — Я чувствую холод, — произнесла она, глядя в разверстый черный проем, — это снизу? Из подземелий? Когда вы открыли дверь, я ощутила ледяное дуновение, словно… — она замолчала. Я повернул выключатель, стилизованный под фрагмент серебряного стенного канделябра — в нем даже была свеча, но из тех, что никогда не зажигались, — и перед нами возникла ведущая вниз лестница; несколько мгновений она пульсировала в голубоватых вспышках, затем мертвенное сияние стало ровным. — Почему так холодно? — мне показалось, что она боится, хуже того, не решается вступить на лестницу. — Воск, — напомнил я. — После того, как работа завершена, воск нуждается в холоде. Вы не видели восковые фигуры или восковых кукол, которым не обеспечивали нужную температуру? Их лица становятся как у стариков, затем как у мертвецов. Воск стремится стечь с основы, черты

Марфа Ильинична была утонченна, но бесхитростна. Выжидая и целясь, она падала сверху на голову своей жертвы, дробя ей череп и разбрызгивая по сторонам мозг. При этом ее лампочки торжественно горели. Она была на первый взгляд обычной советской люстрой выпущенной на Ленинградском Опытном Заводе в 1954 году. Но ей нравились танго, песни Утесова и позже к ним добавился запах человеческой крови. Сразу после ее появления в магазине «Свет» она была куплена заботливым председателем одного из профсоюзов в подарок молодоженам – рабочим с завода. Сначала она мирно висела под потолком, слушала грампластинки и взирала на воркованье недавней супружеской четы. Но пастораль продолжалась недолго, с годами отношения в заводской семье стали портиться и кончилось тем, что жена сорвала Марфу Ильиничну с потолка и нанесла ею сокрушительный удар по голове когда-то горячо любимого мужа. Он скончался сразу,

Тишина жестока. Она не позволяет расслабиться. Она отпускает меня, разжимает объятья, и я падаю обратно в кипящий котёл реальности. Тьма расцветает огнями проносящихся мимо фонарей. Мы в «девятке» Деда мчимся сквозь ночной город. — Что ты скулишь? Что ты скулишь, сука?! Дед за рулём. Он впился глазами в дорогу, он напряжён и собран, как обычно, но в голосе его слышны страх и ярость, которых я за ним раньше не замечал. Что-то пошло не так. — Мобила… — Что «мобила»? Говори! — Я, по ходу, её там уронил… — Вот жопа! — Дед бьёт ладонью по ободу руля, затем поворачивается к типу на пассажирском кресле — я плохо знаю этого хилого, неестественно загорелого парня, помню лишь, что откликается он на Гвоздя, — и замахивается кулаком. Но только замахивается. Дед тоже плохо его знает. — Мудила, чтоб тебя! Мудила! Ты понимаешь, что если её найдут, нам кранты? Понимаешь?! Гвоздь всхлипывает: — Прости.