Е- е- есть ещё здесь хоть кто - то кроме меня? Е- е- есть ещё здесь хоть кто- то? Эти строчки из песни группы Чайф крутились в моей голове на повторе. Снова и снова. Снова и снова. Они превратились в какую - то мантру. Благодаря которой я все ещё жив. Тогда, в прошлой жизни, я повторял их про себя, оставшись один, в окопе, окружённый мёртвыми телами товарищей. Это помогало побороть страх и не сойти с ума. Я готовился проститься с жизнью. Прижимал к груди автомат, в котором почти не осталось патронов. А потом что-то взорвалось рядом со мной и очнулся я уже в госпитале. Отделался лёгкой контузией. Это было настоящее чудо. Е- е- есть ещё здесь хоть кто-то кроме меня? Е- е- есть ещё здесь хоть кто-то? Эти строчки я повторяю сидя на балконе, в своем настоящем . В гордом, но отчаянном одиночестве. На моей луне я всегда один Разведу костёр, посижу в тени. Ещё одна песня, которая отлично

Валентине Александровне не спалось. Диван был жестким, из-за тонкой стены доносился тихий, но от этого не менее раздражающий, звук соседского телевизора, в окно незваным гостем стучал ветер, а в комнате подванивало гнилым мясом. Тянуло со стороны шкафа, за которым, должно быть, сдохла мышь. После двенадцати часов в плацкартном вагоне тело ломило, а за левым глазом поселилась сверлящая боль, вспыхивала красной молнией. Валентина Александровна села на кровати, помассировала виски и потянулась к пиджаку, висящему на спинке стула, достала кнопочный мобильник и, кажется, в сотый раз набрала номер сына. И в сотый раз ей ответил женский голос, сообщающий, что абонент вне зоны действия сети. — Колька. Куда тебя на этот раз черти занесли? — прошептала она и встала, морщась от боли. С вокзала Валентина Александровна сразу поехала в отдел полиции, когда-то давно видела по телевизору, что заявление

Расшифровка записи №27 от 12/04/2016 А? Что? Можно уже начинать? А куда говорить? Хорошо. Хорошо. Поняла. Эм-м… Ну, мне велели рассказать всё как есть. Вот я и рассказываю. Наверное. Меня зовут Ася Смирнова, мне восемнадцать… Восемнадцать же ещё? Да, восемнадцать лет. Не пью, не курю, наркотики не употребляю, психически здорова… А, нет, стоп, мне же назначали таблетки. Как она там говорила? «Депрессивная реакция». Это вообще диагноз или нет? Пофиг, в любом случае, галлюцинациями никогда не… Ладно, ладно. Простите. Ближе к делу так ближе к делу. … В общем. Короче. Не знаю. Эта история… ах-хахах, простите, я просто как будто страшилку в лагере у костра рассказываю. Сейчас. Ничего. Эта история – она про мою лучшую подругу. Ингу Степанчук. Она к нам перешла в шестом классе. К нам в СГГ и в семнадцатую так-то после пятого переводятся обычно – типа, те, кто в первом не поступил. Элитные же

Права Карина. Я – неудачник. С седьмым уровнем можно неплохую карьеру сделать, а я всё просрал. Теперь уже окончательно. Три года принудительного лечения в «Мессинге». Оттуда только со справкой, а значит, на хорошую работу не возьмут. И всё почему? Потому, что Карина меня бросила. А я напился и устроил шоу в торговом центре. Девять пострадавших. Хоть живы все, а то бы тремя годами не отделался. Как везли - не особо запомнил. Накачали ингибиторами и снотворным. Единственное – смутно помню розовощёкого санитара, который назвал меня «пони» и заржал как племенной конь. Очухался уже в палате. Выбеленные стены, потолок с жёлтым пятном, простынь пахнет хлоркой. По углам свинцовые пластины, чтобы сдерживать ментальную энергию. Лишняя мера безопасности. Как слышал, в «Мессинге» так накачивают ингибиторами, что когда пописать идёшь, то с трудом ширинку находишь. О чём говорить? Сейчас даже спичку

Дверь чуть не свалилась, когда Леонид Александрович толкнул её. Вроде всего лишь легонько надавил ладонью на старое скрипучее дерево, а дверь уже повисла на проржавевших старых петлях, грозя оторвать их и грохнуться в коридор, поднимая облако пыли. А пыли будет много — видно невооружённым глазом, что тут давно никто не живёт. Как и во всём полуразвалившемся доме. Все квартиры пустуют, в них лишь захаживают бомжи с целью переночевать, да и то — судя опять же по общему беспорядку и куче пыли вокруг — делают это очень редко. Только поэтому место и было выбрано для очередного... — Леонид Александрович, — устало раздалось где-то в глубине помещения. — Да-да, — пробормотал мужчина, тряся головой и моргая воспалёнными от бессонницы глазами. Сколько он уже не спит? Мысли с каждым днём становятся всё медленнее, всё сложнее рационально соображать, давать поручения... да даже выполнять свою

Снег приятно похрустывал под ногами, в наушниках играла забористая музыка и потому шаг Антона был бодрым и широким. Молодой парень настолько ушёл в себя, что даже почти не замечал трескучего мороза подступающей декабрьской ночи. Он даже несколько раз улыбнулся, наблюдая за тем, как редкие и нетрезвые прохожие заваливаются в сугробы. Ну ещё бы, кто-то уже сейчас начал празднование наступления Нового года и был в таком состоянии, что скорее всего и не заметит как он, собственно, наступит. Антон старался идти медленно и размеренно, несмотря на то, что всё его существо ликовало и требовало сорваться с места и бегом добраться до нужного адреса. Ещё бы, ведь это был его последний раз. Всего лишь один заказ, одна закладка и всё, Антон будет свободен. Долг перед Седым будет закрыт и парень будет волен идти куда пожелает. Во всяком случае, уговор между парнем и местным барыгой был именно такой.

Ровно в два с четвертью Катя поставила авто на сигнализацию и перешла через улицу, прикидывая, успеет ли она закончить с делами, прежде чем хлынет дождь. Тучи висели совсем низко, почесывая тугие синие шкуры об антенные мачты офисов. Катя потянула на себя дверь ресторана, зазвенели колокольчики. В холле прохлаждался швейцар – стилизованный под холуя девятнадцатого века холуй двадцать первого века. Фейс-контроль Катя отсекла заранее: деловой брючный костюм, мини-кейс, безукоризненный макияж и девственно чистые ногти. Да и трепаться с этим орангутангом ей не упало. «Заткнись и повинуйся», - подумала Катя в раскрывшийся рот швейцара. И сказала вслух: - Бронислав Войтехович. - Эээ… обедают, - угодливо подсказал ретрохолуй. – Самый дальний столик, в углу под панно. - Je vous remercie, - щегольнула Катя единственной известной ей французской фразой и усугубила эффект купюрой в пятьсот рублей.

Чёрная ночь за окном. Чёрное беззвёздное небо в оконном проёме. Чернота коридора. Звук тяжёлых шагов. Всё ближе и ближе. Грузный кто-то идёт, большой. Больше мамы, больше папы, может, даже больше ёлки, под которой спрятался Ваня. Ваня сжался в комок под колючими еловыми лапами, дыхание затаил. За толстым стволом – ведь не видно? Всё ближе шаги. И хочется Ване выглянуть, да нельзя, вот совсем нельзя - не дурак он, как-никак в первый класс ходит. Знает же, что увидит его тогда Чёрный Мороз – и быть беде. Какой - и подумать жутко. Светит в гостиной люстра под потолком. Странно, всегда ярко и ровно светила, а сейчас замигала - быстро, обрывисто, точно испуганно – словно даже ей страшно сделалось. Страшно и Ване - губу себе до крови закусил. Совсем чуть-чуть, почти не дыша, выглядывает он из-за края жёсткого колючего ствола - и видит тень, огромную, чёрную, на весь пол растянувшуюся. На этой

Монаха Григория, поселившегося в охотничьей избе, возле лесного озера, близи деревеньки Погребное, местные признали и зауважали сразу, при первом же знакомстве. Пожилой мужчина, лет шестидесяти на вид, высокий, жилистый и крепкий, пришел в деревню за продуктами и, не имея денег, поправил старосте крышу, да двум солдатским вдовам надежный забор сколотил. Война с французами, унёсшая многие и многие мужские жизни, заставила деревенских баб по-особенному смотреть на тех, кто остался. Пусть это даже были и отшельники, людей без необходимости сторонящиеся, однако при случае в хозяйстве полезные. Местные перешептывались между собой, что монах Григорий - человек серьезный, бывший офицер, немало врагов на войнах за Отечество на тот свет отправивший, а на склоне лет в отшельничество подавшийся. В забытой богом деревеньке на десяток изб, затерянной в лесах, любые люди были ценны. Всё лето монах

Историю эту рассказал мне в свое время отец. Было дело давно, еще до развала Союза. Отец дружил с соседом по даче, а тот обожал рыбалку. И вот в один прекрасный день этот друг попросил у него на время крутые часы, которые какими-то смутными путями отцу достались - очень точные, ударопрочные, влагозащитные, папа с ними даже в Черном море как-то на спор нырял. Другу позарез нужны были часы на рыбалке, чтобы не пропустить электричку, а свои он как раз недавно потерял и не успел новые купить. Отец без вопросов одолжил, только пошутил, что мол, если и мои котлы где-то продолбаешь, то и на том свете покоя не жди. Друг клятвенно заверил, что часы обязательно вернет. С рыбалки друг не вернулся. Нашли его только через неделю, в камышах. По понятным причинам отец насчет часов даже не заикался, ему было бы противно их носить, даже если бы они остались рабочими. На похоронах гроб стоял закрытый,