Продолжение рассказа Зрение Третью неделю подряд весь город говорит о моей старшей сестре. Валя Якимова — одаренная девочка. Круглая отличница, активистка, староста класса. Первые места на региональных олимпиадах по алгебре, в местной газете ей даже посвятили статью на целую страницу. В начале этого учебного года директор в шутку сказал на линейке: «Если Валентина Якимова не возьмет золотую медаль, я сложу с себя полномочия». А может, и не в шутку, но это неважно: все прекрасно понимали, что при таких условиях полномочиям директора ничто не угрожает. А впрочем, теперь неважно вообще все. В позапрошлый понедельник Валя закрылась в ванной и наглоталась таблеток из домашней аптечки. Я вернулась из школы, а дома какие-то люди в белых халатах, и мама в слезах, и папа уводит меня в комнату, повторяя «посиди тут, не выходи пока, пока не выходи, хорошо?». Дальше все застлал черный туман, и

2 февраля В полдень отошли из Риги. Меня никто не провожал. За кормой стягивается битый лед. Серая Двина. Везем в Антарктиду две сотни зимовщиков. * Двумя днями ранее пассажирский помощник — светлый, мясистый, округлый — проводил меня в каюту первого класса. Верхняя палуба. Один в двухместной каюте. Настоящее окно. Открыл — перекурил. Побрился перед визитом к капитану. С капитаном познакомился еще на офицерских курсах пять лет назад. Два раза ходил в плавание под его руководством. Сделал его героем повести «Сквозь льды». Вот-вот столкнусь с прототипом. Читал ли он повесть? Дверь в капитанскую каюту была открыта. Я присел в холле на диванчик и осмотрелся. За стеклами книжного шкафа тесно стояли энциклопедии, справочники, литографии, лоции. На углу массивного стола лежала книга. Сборник моих повестей. Какой жирный намек. Значит, читал… Да и на что я надеялся: в «коммуналке» флота шила в

В недрах земного шара есть огромная зала, имеющая, кажется, 99 вёрст вышины: в «Отечественных записках» сказано, будто она вышиною в 999 вёрст; но «Отечественным запискам» ни в чём — даже в рассуждении ада — верить невозможно. В этой зале стоит великолепный престол повелителя подземного царства, построенный из человеческих остовов и украшенный, вместо бронзы, сухими летучими мышами. Это должно быть очень красиво. На нём садится Сатана, когда даёт аудиенцию своим посланникам, возвращающимся из поднебесных стран, или когда принимает поздравления чертей и знаменитейших проклятых, коими зала при таких торжественных случаях бывает наполнена до самого потолка. Если вам когда-либо случалось читать мудрые сочинения патера Бузенбаума, иезуитского богословами философа, то вы знаете — да как этого не знать? — что черти днём почивают, встают же около заката солнца, когда в Риме отпоют вечерню. В то

Читать предыдущую часть - Какой же ахренительный день. Птички, солнышко, природа. - Жара, запах немытых тел, разбитая дорога. Ахренительный день. - Вот умеешь же нагнать негатива. Паркуйся под тем деревом. Машина съехала с просёлочной дороги, встав в образовавшееся темное место, над ветвями густо поросших листьями. Покинув автомобиль, парень перешёл дорогу и побрел по чистому полю. - Боги, хорошо то как. Остановившись, он лег в зелёную траву, прикрыв рукой глаза от лучей солнца. Теплый ветер обдувал его тело, трепля футболку и волосы. Где то рядом стрекотал кузнечик, а из леса доносились удары дятла по дереву. - Балдёж… - Я думала мы спешим? - Кать, хотя бы на минуту перестань думать. Ляг рядом, отдохни, мы такой путь проделали. Дай хоть чуть-чуть расслабить булки. Девушка замолчала недовольно чмокнув, но всё же легла рядом. - Развалились тут, а нас не позвали. Демоница с ходу упала и

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Мертвецом я себя чувствовал, вот как. А комната казалась гробом, и хотелось задернуть шторы, чтобы отрезать от себя глупый, ненужный день. И день-то, к слову, был из таких, в которые только повеситься хорошо: серый, мокрый, унылый. Моросящий дождик смыл с холста осени очарование красок, пейзаж потек, покосился. Но, чтобы задернуть шторы, нужно было встать, а на это сил у меня не было. Я просто лежал на диване и водил глазами по комнате. Не так уж много вещей исчезло, а все равно сердце ныло от пустоты. Любил я ее, что ли? Глупости! Просто привык. Дорожил ее ладной фигурой, податливой под руками и словно высеченной из мрамора, когда она мне позировала. Взгляд наткнулся на часы. Полпятого… Никуда не годится. Я заставил себя встать. Чтобы хоть что-нибудь сделать, закурил — впервые за полгода закурил в комнате, не выходя на балкон. Хорошо! Мне осточертело

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Ветер шумел над железными обломками и свистел в ржавых трубах, металлические поверхности со скрипом терлись друг об друга, а скрежещущие знаки качались из стороны в сторону – так звучала бессвязная песнь пустошей. Руины являли собой бесформенную черную громаду в ночи, которая, тем не менее, обладала резкими очертаниями. Эти сотканные из зубчатых теней холмы склонялись над Вазьей Рейнхардт, пока та вместе со своим братом пробиралась к заброшенной маглев-станции. Луны в небесах не было, и окружающее пространство освещалось лишь свечением, исходящим от ветшающих окраин Кархеры – одного из старых промышленных секторов-спутников города. Первой жертвой давнего увядания Кархеры стали границы ее территории, а находящиеся близ них фабрики закрылись века назад. Земля медленно возвращала себе регион, взятый в длительную осаду лесами, чьи корни проникали меж обрушившихся скалобетонных

В день, в который исполнилось бы тридцать лет их союзу, и спустя двадцать лет после выплаты подати, когда его семья отправилась на военную службу Императору, Хакоб Мальтен увидел тень своей жены. Он находился в зале переписей внутри дворцового комплекса Администратума, сидя на скамье вместе с дюжиной других писцов вокруг длинного железного стола, уставленного высокими грудами манускриптов. Сервочерепа парили над головами писцов, диктовавших выжимки из отчетов, корреспонденции, нормативных поправок и всех прочих разновидностей бюрократического хлама, ежеминутно производимого умирающим миром-кузницей в осажденном Империуме. Черепа сохраняли информацию, после чего пергаменты в зависимости от их значимости либо уничтожались, либо отправлялись в архив. Документам, над которыми трудился Мальтен, было несколько десятков лет. В большинстве из них подробно расписывались забытые транзакции между

Посвящается Луи Коше Старик Говаль — который и сейчас является директором «Опера́-Драматик» — провел узловатой рукой по своей длинной бороде и сказал нам: — Значит, так. В 189* году, в марте месяце, в Монте-Карло давали «Зигфрида». Нетривиальная интерпретация должна была сделать из этой постановки главное лирическое событие сезона; я решил на ней присутствовать и потому выехал из Парижа вместе с кучей артистов, критиков и дилетантов, которые мчались, сами того не зная, на самое волнующее прослушивание из всех, какими только могут наслаждаться люди. Перипетии путешествия я, пожалуй, опущу, хотя таковых в нашем вояже хватало: остановки, опоздания, вынужденная двухчасовая стоянка в Марселе, вызванная какой-то аварией на железной дороге и использованная мною для поверхностного знакомства с городом. Все это я, стало быть, опускаю и сразу перехожу к моему приезду в Монако и прибытию на

Так все опостылело в этой мастерской губернского захолустного города, — эти выкройки, и стук машинок, и капризы заказчиц, — в этой мастерской, где Александра Ивановна и училась, и уж сколько лет работала закройщицею. Все раздражало Александру Ивановну, ко всем она придиралась, бранила безответных учениц, напала и на Танечку, младшую из мастериц, вчерашнюю здешнюю же ученицу. Танечка сначала отмалчивалась, потом вежливым голоском и так спокойно, что все, кроме Александры Ивановны, засмеялись, сказала: — Вы, Александра Ивановна, сущая собака. Александра Ивановна обиделась. — Сама ты собака! — крикнула она Танечке. Танечка сидела и шила. Отрывалась время от времени от работы и говорила спокойно и неторопливо: — Завсегда лаетесь... Собака вы и есть... У вас и морда собачья... И уши собачьи... И хвост трепаный... Вас хозяйка скоро выгонит, так как вы и есть самая злющая собака, пес барбос.

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Есть старая песня про Билли Мешка-с-костями. Готов поспорить, большинство из вас ее знает, но это лишь малая часть истории. У меня в глуши кузены — их предки жили по соседству с его семьей. Когда я был маленьким, моя двоюродная бабушка Уинни поведала мне все, как рассказали ей, в ту пору девчонке чуть старше меня. Давным-давно у подножия лесистых гор — в нескольких милях к югу от нас — в ветхой хижине жил мальчишка. Звали его Билли Боггс. Папа Билли гнал самогон из кукурузы, коры кизила и сосновых шишек. Продавал это пойло в городе, но оставлял себе слишком много, чтобы разжиться монетой. Мама Билли работала швеей и прачкой, но была не в силах даже себя держать в чистоте. Бабка тоже жила с ними и тратила деньги на жевательный табак, хотя могла бы накормить всю семью. Билли исполнилось семь, и в нем не было ничего особенного — ни хорошего, ни плохого. Как