Светодиодная балка на крыше машины, припаркованной у обочины, вспыхивает оранжевым светом. Отблески, проносящиеся по темным стенам, похожи на птиц. В них есть что-то тревожное. Возможно, именно по этой причине дезинфектор, выбравшийся из машины, пугает меня. Запакованный в защитный комбинезон, с респиратором и очками на лице, он как будто пытается быть похожим на человека, но, если содрать маскировку, обнаружится тело, сотканное из ледяного мрака. Рация на его поясе взрывается помехами, и я просыпаюсь. Первые несколько секунд остатки сна еще маячат перед мысленным взглядом. Но вскоре я отгоняю дрему и задаюсь вопросом: почему лежу не на кровати, а на холодном и жестком? Судя по характерному запаху, на бетонном полу. Я одет. Ощупываю себя — джинсы, куртка, кроссовки. Вопросы множатся в голове. Главный из них: почему я ничего не вижу? Ощупываю глаза. Их закрывает материал вроде плотной

Вардан-4, передовая база огневой поддержки Астра Милитарум "Тета 82" Три месяца назад Сержант Рахайн читал перед взводом имена пропавших в бою каждое утро. И каждое утро список был длиннее, чем днём раньше. – Милость Императора, – пробормотал капрал Кулли, когда пошёл вонючий ядовитый дождь, сбивая жару и барабаня по брезенту, закрывавшему место сбора. – В таком темпе никого не останется до того, как мы свалим отсюда. – Что вы сказали, капрал? Это был Кругломордый, из третьего отделения. Кулли посмотрел на толстое, потное лицо парня и увидел страх, написанный в молодых глазах, окружённых рано появившимися морщинками. – Ничего, боец, – ответил он. – Старик Кулли просто говорит сам с собой, не забивай этим свою миленькую головку. Кулли понятия не имел, как на самом деле зовут Кругломордого, да это и значения-то не имело. На Вардане-4 всё равно, как кого зовут, по крайней мере,

Из дневника Казимежа Бжоста Стояла золотистая послеобеденная пора. Ржавое, приглушенное осенней дымкой солнце пускало солнечные зайчики сквозь густые заросли неподвижных деревьев. В ореоле лучей купались верхушки кипарисов, упивались грустью заката кладбищенские липы. Нервные листья осины, белоствольных берез, охваченные алым приливом, дрожали в потаенном шелесте, щедрые на милость. Тихое кладбище полнилось вечерними предчувствиями. Опутанные пряжей бабьего лета кресты раскрывали свои объятья — указатели смерти. Мраморные надгробия, стройные стелы, украшенные венками, обвеваемые волной лент, отбрасывали вдаль тенистые контуры, а когда изображение залегало и простиралось черным клином, они склонялись над ним, изумленные, с тоской о себе и своей участи. Омытые кровавым пламенем урны, погребальные слезницы погружали в мирскую славу1 успенный прах — содержимое их вместилищ; отдавались

Иван Паринов считался в Рамони человеком беспутным и никчемным, но его возвращение в село после многолетней отлучки вызвало пересуды - где он был, да что делал в прошедшие годы. Наведались к нему по поводу недоимок, накопившихся за семьею. На удивление, Иван рассчитался сполна. После этого пошел наниматься лесником и, не без колебаний, был принят на службу. Колебания управляющего оказались напрасными - Паринов не давал потачки ни близким, ни дальним (Париновых в Рамони - каждый четвертый), ни чужим. Строжко смотрел за хозяйским лесом и пресекал малейшие поползновения односельчан поживиться на барском угодье. Только достанет мужик топор, примерится к ладному столу, как неизвестно откуда налетал Иван Паринов, ловкой подсечкой валил с ног и дальше уже бил таким боем, что вдругорядь соваться в лес не хотелось. А когда братья Салмановы, Осип да Фрол, сами известные скуловороты, пошли ночью

Удивительно, но эти церкви стояли прямо друг на против друга. Церковь Христа-На-Креста и Иисуса-Распятого-На-Кресте. Раньше это были самые непримиримые соперники. Монахи подливали другим монахам ослиную мочу в вино, по ночам воровали друг у друга репу с церковного огорода, а при виде друг друга крестились так, словно видели беса. В итоге много лет назад отцы церкви встретились, и устроили большое обсуждение. Говорят что пока обсуждали свою точку на веру, было выбито столько старых зубов, что потом их собирали лопатой. А когда все поняли, что их церкви одинаковы абсолютно (даже режим дня и еда во время поста по дням была одинакова), старые божьи люди выдергали остатки бород друг друга, и объявив соперника богохульниками, продолжили эту вражду. Так что было неожиданно видеть эти два здания, да еще через дорогу друг от друга. Наверняка с утра под воротами монахи находили всякие неприятные

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Пахнет можжевельником. Будто срываешь бирюзовую хвою и растираешь ее пальцами. На детских праздниках всегда этот запах — запах веселья. Впорхнула стайка детей — девочки с огромными, размером с голову, белыми бантами, мальчишки с лоснящимися рукавами. Определяю, что это начальная школа, октябрята. В клубе тесновато и жарко. Хочется пить холодную, а если холодной нет, то и теплую пепси из стеклянных бутылок с красно-синей наклейкой и послать к чертовой матери эту халтуру на детском празднике. На дворе май. Ртутный столбик поднимается выше из-за разгоряченных с улицы детей. Следом заходят мамы — из тех, что не отпускают своих дитяток ни на минуту. Некоторые одеты скромно — типичные «серые мыши», на других кричащие блузки с широкими рукавами, видимо, пошитые по выкройкам из журнала «Бурда». За окном шумят тополя. Переругиваются обыватели в одной из

— Круто, на картинге погоняем! — Костика переполняли эмоции. — Может, и не погоняем, — сказал Стас. — И правильно говорить — «на картах». Костик оторвался от окна «Мазды», от рябинового подлеска за ним, и беспокойно глянул на отца. — Почему не погоняем? — А вдруг закрыто. — Или тебя за руль не пустят, малявка, — с превосходством сказал Макс. — Тогда и тебя не пустят! — Мне двенадцать. — Макс лыбился, обернувшись к младшему брату с переднего пассажирского сиденья. — Меня даже за болид пустят. — Не пустят! — Так, — успокоила всех Катя, — без паники. Разберемся на месте. — Ты на дорогу смотри, — сказал жене Стас. — Получишь права — вот тогда и будешь советы давать. Лучше указатель ищи, а то проедем. В зеркале заднего вида Стас встретился взглядом с Катей и примирительно поднял руки. — Вас понял, капитан. Есть искать указатель. — Похлопал Костика по колену. — Все будет хорошо. Ты уже

— Прекрасный Юноша, о чем ты задумался так глубоко? — спросила Старуха, у которой Юноша снимал комнату. Она тихо вошла вечером в его полутемную комнату и, еле слышно шелестя по крашеному буро-красною краскою неровному полу мягкими туфлями, приблизилась к Юноше и стала у его плеча. Он вздрогнул от неожиданности, — уже с полчаса стоял он у единственного окна своего тесного покойчика в верхнем жилье старого дома и, не отрываясь, смотрел на лежащий перед ним прекрасный Сад, где цвело множество растений, благоухающих нежно, сладко и странно. Отвечая Старухе, Юноша сказал: — Нет, Старая, я ни о чем не думаю. Я стою, смотрю и жду. Старуха укоризненно покачала седою головою, и узлы ее темного платка закачались, как два остро-поднятые кверху, настороженные уха. Ее морщинистое лицо, более желтое и сухое, чем у других старых женщин, живших на той же улице, на окраине громадного Старого Города,

I Когда Елеазар вышел из могилы, где три дня и три ночи находился он под загадочною властию смерти, и живым возвратился в свое жилище, в нем долго не замечали тех зловещих странностей, которые со временем сделали страшным самое имя его. Радуясь светлой радостью о возвращенном к жизни, друзья и близкие ласкали его непрестанно и в заботах о пище и питье и о новой одежде утоляли жадное внимание свое. И одели его пышно в яркие цвета надежды и смеха, и когда он, подобно жениху в брачном одеянии, снова сидел среди них за столом, и снова ел, и снова пил, они плакали от умиления и звали соседей, чтобы взглянуть на чудесно воскресшего. Приходили соседи и радовались умиленно; приходили незнакомые люди из дальних городов и селений и в бурных восклицаниях выражали свое поклонение чуду — точно пчелы гудели над домом Марии и Марфы. И то, что появилось нового в лице Елеазара и движениях его, объясняли

I Пака сидел в высокой беседке у забора своей дачи и смотрел в поле. Случилось, что он остался один. А случалось это не часто. У Паки была гувернантка, был студент, который учил его кое-чему первоначальному; да и Пакина мама хотя и не пребывала в его детской неотлучно, — у нее же ведь было так много этих несносных светских обязанностей, отношений, — но все же очень заботилась о Паке, — был бы Пака весел, мил, любезен, не подходил к опасностям и к чужим нехорошим мальчикам и знался только с детьми семей из их круга. И потому Пака почти постоянно был под надзором. Уже и привык к этому, и не делал попыток освободиться. Да еще он был так мал: ему шел только восьмой год. Иногда утром или днем, когда еще мама спала или уже не было ее дома, гувернантка и студент находили вдруг какие-то неотложные темы для разговора наедине. Вот в такие-то минуты Пака и оставался один. Был такой тихий и