Телевизор был старый, с выпуклым экраном сантиметров тридцати по диагонали и желтой тряпицей, обтягивающей переднюю панель, за которой угадывался темный овал динамика. На экране за завесой редкого «снега» маячил сытенький субъект с чуть отвисающими щеками и роскошной гривой благородно-седых волос. Субъект анемично смотрел в камеру сквозь линзы очков в толстой роговой оправе и шевелил руками на манер засыпающего дирижера или генерального секретаря, приветствующего демонстрантов с трибуны мавзолея. На табуретке перед рябым экраном стояли две трехлитровых банки с водой и пол-литра «пшеничной»: бледно-желтые, будто вылинявшие, колосья на этикетке полегли под ветром, вращавшем крылья мельницы у горизонта. — А водка-то зачем? — спросил Старшинов. — Щас, Игнатьич, обожди, етить-колотить... ну, пять минут, ну... Старшинов вздохнул. «До чего у людей мозги мягкие», — подумал он, глядя на

Прибыв на работу в восемь утра с копейками, директор кладбища Денис Дерябин был неприятно удивлен наличием на центральной площадке машины "скорой помощи", суетящихся рядом медиков и забинтованного в нескольких местах стонущего тела. Нет, врачей-то сюда вызывать приходится, тут же с родными-близкими навеки прощаются, не всякий сдюжит. Вон, недавно девку молодую хоронили, прям в медовый месяц окочурилась… Так жениха безутешного здесь и тряхануло: три раза сердце запустили по дороге в больницу, а в реанимации совсем помер. Царствие обоим небесное. Но нынешним утром никаких траурных мероприятий не намечалось, уж Дерябин-то знал наверняка. Стало быть, ночной турист… Ведь сколько раз твердили миру, что нечего по кладбищу затемно шататься! Во-первых, атмосфера после захода солнца сама собой нагнетается, и даже если ты без нервов и высотным паркуром занимаешься, наверняка что-то да

Часть первая Пару лет назад я участвовал в археологической экспедиции в глухой Сибири. Кругом никаких дорог, максимум — это заросшие старые просеки и раскуроченные колеи, по которым изредка проезжают лишь охотники. Наш студенческий лагерь располагался в двадцати километрах от ближайшей деревни, а это целый день пути, если шагать пешком — и то при лучшем раскладе. Стоило лишь подумать в какой же забытой глуши мы находимся — на душе сразу разгорался авантюристский огонёк. В лагере, однако, всё было цивильно: имелся генератор, от которого работал насос, качавший воду из реки; погреб, где хранили овощи, и даже баня имелась, представлявшая из себя специальную палатку с установленной в ней печью-котлом. Интернета только не было, вместо него на одной лиственнице висела доска объявлений, где отображали погоду и даже курсы валют (наверняка очень важная информация в этой глуши). Подъём в шесть

В тот раз Бобров отправился на дачу электричкой: машина потребовалась жене, это было срочно и не обсуждалось, а служебный УАЗ прозябал в автосервисе. Взяв билет и миновав скопище гастарбайтеров, он очутился на перроне. До поезда оставалось около получаса, которые он проводил в свое удовольствие: купил в ларьке что-то съестное (на ценнике значилось «шаверма»), изрядно «желтую» газету с крикливыми заголовками на титульной странице и обосновался на скамейке подальше от толпы. Вокзалы, это глыбы мироздания, которые почти не меняются, а редкие перемены невооруженным взглядом и не заметишь. Можно сколько угодно их совершенствовать, перестраивать и оснащать системами распознавания лиц, но сонмы попрошаек, бездомных, карманников и транзитных пассажиров быстро возвращают вокзальной инфраструктуре «надлежащий» вид. Бобров листал таблоид, а мимо курсировали бойцы транспортной полиции - тощие,

Когда она пришла, мне было семнадцать. Я жил со своей жестокой матерью уже семнадцать долгих, полных боли лет. Было около полуночи, и моя мать уже спала, так что когда прозвучали три тихих удара в дверь, я открыл. Странно выглядящая маленькая девочка стояла за дверью с бледными бесцветными щеками, светлыми волосами, заплетёнными в косички, розовом платье, немного порванном по краям, босая и чуть посиневшая от зимнего холода и с чёрными глазами. Бесконечно глубокими чёрными глазами. Я быстро её впустил, думая о том, как она была ужасно одета. Мои первые мысли, как ни странно, были не о том, почему она не дрожит, или даже что она здесь делает. Я пустил её в гостиную, дав ей сшитый бабушкой плед. Она взяла его, несмотря на то, что плед никак не помог ей, и я улыбнулся. "Как тебя зовут, девочка?" За вопросом последовало долгое молчание, во время которого она сверлила меня

Я люблю летом гостить в деревне у своих стариков. Они прожили там всю жизнь, в большой город перебираться не захотели, и их можно понять. Чистый воздух, леса, поля, речка рядом. Рядом с нашей деревней - большое старое пепелище, поросшее орешником и ракитой. Древнее уже, лет пятьдесят, как пожар отполыхал. Люди чураются этого места и стараются не проходить мимо него в темное время суток. Нехорошая ходит о нем молва. Еще в детстве я полюбопытствовал у бабули с дедом, что произошло на том месте. Они долго не хотели рассказывать, но мне удалось их уломать, благо от природы не по разуму настырен. Поворчав, старики начали рассказ. Тогда дед с бабкой были еще молоды. На том месте, где сейчас лишь печные трубы да старинная кирпичная кладка, стояло село. Домов двадцать, не больше. Крохотное. Расположилось оно аккурат вблизи дремучего леса. В войну там прятались партизаны, да так, что ни один

В 1818 году в баварском городе Вюрцбурге поселился доктор Генрих Шпатц с молодой женой. Доктор был человеком состоятельным, вел активную светскую жизнь, и скоро стал одним из самых модных врачей в городе. Занимался благотворительностью, работал в больнице для бедных, написал несколько известных работ по военно-полевой хирургии (ранее он был военным врачом в австрийской армии) и лечению некоторых инфекционных заболеваний. Однако в 1831 году Генрих Шпатц неожиданно распродал свое имущество и уехал в Чехию по приглашению Пражского университета. Через месяц после его отъезда в полицию Вюрцбурга обратились два молодых медика, бывшие ассистенты доктора Шпатца, которые утверждали, что супруги Шпатц были вампирами. Это можно было бы счесть глупой шуткой, но молодые люди указали на исчезновение некого Иохима Фабера. Однорукий отставной солдат служил привратником в госпитале для бедных, где

"Ад Томино" - это проклятый японский стих, который появился в книге Йомота Инухико "Сердце, как катящийся камень" и повествует о том, как парень/девушка (пол не указан) Томино умер в одиночестве и попал в ад. Томино был(а) ребёнком, жившим/жившей в Японии в конце девятнадцатого века, и у него/неё были очень жестокие родители, которые однажды, при написании этой жуткой поэмы, заперли его/её в сыром и холодном подвале, без еды и воды, вскоре Томино умер(ла) из-за воспаления лёгких, а его/её неупокоенная душа поселилась в стихотворении, и оно стало проклятым. Если прочитать стихотворение полностью, то вы либо умрёте, либо заболеете. Но даже если вы прочтете его не полностью, то всё равно навлечёте на себя беду. Есть свидетельства этому: однажды мужчина прочитал стих на японском шоу “Городские Легенды”. Сначала всё было нормально, но потом с ним стало происходить что-то

Часть I. Предыстория, кризис, графомания. Любители пощекотать себе нервы историями из интернета знают, что действие большинства рассказов начинающих авторов происходит именно в деревне. Каждый уважающий себя автор должен написать хотя бы один рассказ о деревне, будь то проходной очерк о бабке-колдунье, заглядывающей в окна по ночам, или целая история о простых правилах выживания в Богом забытом местечке. Писать о деревне не трудно, ведь у тебя есть целый полигон для экспериментов. Село может быть огромным и прекрасным или, что встречается чаще, увядающим и мрачным. Населяющие его жители тоже своего рода ассорти идей: добрые, злые, обычные люди или затаившиеся нелюди, члены одной большой секты или вообще мертвецы, вернувшиеся в свои старые дома с разорённого кладбища. В деревню обязательно должен приехать кто-то неместный, городской обыватель, и неважно зачем: купить дом, к дедушке в

Adam Nevill, “Hippocampus”, 2015 © Стены воды, медленные, как лава, черные, как уголь, толкают фрахтовщик вверх по горным склонам, над пенными пиками, в зияющие бездны. Корабль переваливается через огромные, катящиеся валы. Вокруг рождаются галактики — пузырьки кипят у бортов и в кильватере, на миг в безбрежности ониксовых вод возникают вселенные — поднимаются на поверхность и тут же тонут, затянутые под киль, или, приносимые в жертву, с шипением поднимаются в стылый ночной воздух. Дальше и дальше грохочет стальное судно. Словно встает с разбитых колен перед новым тошнотворным падением. Покоя не будет, и кораблю остается лишь подготовиться, больному от качки, почти бездыханному, к следующей ужасной волне. На борту освещенные иллюминаторы и квадратные окна роняют в сердце искру надежды — желтые заплатки в кромешной, ревущей тьме океана. Не только они напоминают о доме, дающем приют в