– Не думал, что скажу это, но он прав.

Мама даже не посмотрела в мою сторону. Она прекрасно понимала, что сама виновата, но базовые настройки материнской логики просто не позволяли ей признать свою вину. Мама пыталась выглядеть спокойной, но сталь в голосе выдавала её.

– Удали сообщение и ложись спать.

Мне вдруг захотелось сказать что то дерзкое, жесткое, но я, как обычно, сдержал себя. С детства привык никогда не дерзить родителям. 

– Мам, ну ты же знаешь, что мне пофиг... Мы с этим человеком может и не увидимся больше.

Речь шла о моём сообщении в группе нашего класса. Я знал, что классный руководитель, которая меня очень не любила, снова будет капать мне на мозг, тыкая меня в мою же невнимательность и неосведомленность, но было уже как то все равно. Девятый класс, потом я ухожу в колледж...

Мама мне не доверяла. Несмотря на то, что мои слова вполне подтверждались логикой, она все равно попросила уточнить в группе будет ли завтра учеба. Годовые выставлены, расписания нет... Казалось бы - и так все понятно, только к 12 на уборку класса. Но нет, нужно обязательно все доказать и показать.

На свою беду мама пошла к отцу, чтобы спросить у него - сама она не общалась с классным руководителем, он ей запретил - и зашла, видимо, совсем не вовремя. Отношения у них были весьма натянутые. Словесная перепалка выросла в конфликт, к которому, как одно из действующих лиц, был привлечен я. 

Честно говоря, своего отца я ненавижу всем сердцем. Мне ещё лет с 12 казалось, что слово Мудак придумали глядя на моего биологического родителя. Человек это - весьма нарциссичный и инфантильный, к тому же значения этих определений я знаю только благодаря ему. 

Все детство я его боялся, он мне казался чудовищем, которое добрым бывает очень и очень редко. Именно чудовищем.

Лет в 10-11 он почему то решил, что онанизм - дело грешное, несмотря на его атеистические взгляды. Отучал он меня жестко, весьма жёстко. Однажды даже схватил за яйца, что стало для меня, малолетнего веселого мальчугана, до ужаса неприятной травмой. 

Тогда, глядя на его неопрятную бороду с кусочками пищи, я пытался мысленно его сравнить с тем отцом, с которым я буквально пару дней назад ездил вместе в центр по работе.

На людях это был статный и опрятный мужчина, который вполне мог привлечь взгляды молоденьких девушек, чем он, честно говоря, пользовался. Вся его популярность строилась вокруг схемы "голого короля" - он казался эрудированным и успешным мужчиной, способным обеспечить молодую перспективную девушку хорошим началом карьеры, причем с таким спать было бы хотя бы не в тягость, не то что с некоторыми богатыми старичками.

На деле у отца из имущества только и была что его потрёпанная ласточка китайского происхождения, выпущенная с конвейера в далёком 1999 году. Квартиру он снимал в области, в ней проживала наша семья. Вернее, снимал уже даже не он. Основной работы он не имел, все оплачивала мама. Он записался на какие то курсы, и даже за них платила мама, грубо говоря, оплачивая ему тех самых молоденьких девушек, ищущих перспективы на подобных мероприятиях. Мать все понимала, но сделать ничего не могла. Хотя, скорее, не хотела. Она боялась брать на себя ответственность, а 12 лет брака слишком сильно психологически привязали ее к моему отцу. И даже когда было очевидно, что он и гроша ломаного не стоит, мама оставалась. 

И все равно, каким опрятным и интеллигентным он не казался, дома спадали все маски.

Иногда мне казалось, что мама словно подменяет себе его образ в своих глазах, чтобы не замечать очевидные недостатки. Но потом я понял, что она просто боится.

Она все чаще жаловалась мне, как единственному, на кого можно положиться. Я был не жилеткой для слез, и эта роль мне вполне симпатизировала - я старался как мог вкладываться в их отношения, но уже не чтобы скрепить их, а наоборот раскрыть маме глаза, и помочь ей сделать шаг, на который она никак не решалась - подать на развод.

Я прекрасно понимал, что мама словно угасает, находясь рядом с папой. Он был словно энергетическим вампиром, который старался высосать как можно больше жизненных сил. 

К тому же, он имел весьма вредную привычку газлайтинга. Раньше я вообще не понимал, что мама имеет в виду, пока не испытал это на себе. 

Какие бы аргументы я ни противопоставлял отцу в спорах, а спорить я с ним стал весьма часто, мне почти никогда не удавалось одержать победу в нашей словесной перепалке. Отец давил, кричал, скакал с темы на тему, и выработать иммунитет к его мощной словесной артиллерии было весьма проблематично.

Иногда мне все же удавалось "переговорить" своего отца, и тот грузно удалялся в свой кабинет.

Кабинет… Нет, так эту комнату не назовешь. Когда то родители спали в ней вместе, пока от нас не съехал дедушка, и мама не перешла в его комнату, потому что отец по ночам работал, причем весьма шумно. Папа всегда был очень педантичен в вопросах уборки по всей квартире, иногда он даже нарочито принимался намывать посуду, чтобы напомнить нам, какие мы неблагодарные свиньи. Любая мелочь в чьей либо комнате, в коридоре или на кухне неизменно была замечена и высмеяна, а затем меня или мою младшую сестру неизменно отец заставлял все убирать. Но его кабинет - тут уж как пещера дракона, в которой он спит на свое золоте, туда лезть нельзя было. Он сам решал, где и что будет лежать. Носок - на столе. Второй носок - на кресле. Трусы могли кочевать куда угодно, но только не в шкаф. Это было царство его двойных стандартов. Это был не кабинет, а пещера дракона.

Мама наконец то словно ожила, и перевела на меня взгляд.

– А знаешь, ты прав. Пошла в жопу эта твоя Ирка-пробирка.

Классный руководитель у нас был учителем химии, так и родилось это прозвище. Я всегда замечал, что у мамы очень здорово получается кого нибудь нарекать, наверное, в детстве она была одной из самых успешных забияк во дворе и классе. Я любил такие моменты, она казалась мне открытой и живой.

Мама у меня была красивой. И нет, не потому что я ее сын, а она моя мать, и обожествление самой важной ячейки семьи в глазах ребенка - вещь понятная. Она правда была красивой. Я всегда удивлялся, почему с ее данными и внешностью она попала в руки к моему отцу. Мне очень нравился ее хвост, глаза.

От отца я часто слышал "трогательные" истории про то, что когда он ее увидел, побоялся, что кто нибудь сломает жизнь такой прекрасной девушки. А в итоге сам сломал эту жизнь.

Я улыбнулся и вышел, закрыв за собой дверь. Постоял минуту. Стало слышно всхлипы - мама только при мне держала лицо, но сейчас дала волю эмоциям. Мне захотелось зайти и обнять ее, но я пересилил себя. Какой из меня будет обиженный подросток, если я так поступлю? Правильно, это будет слишком взрослый поступок, а я пока не готов примерять на себя такую маску. Слишком уж трудно и больно быть взрослым. 

После всех высказанных отцом слов и его громогласного ора в квартире словно стало несоизмеримо тише. Но тишина была угрожающая, тяжёлая. Я знал, что этим все не закончится. Он очень любит ходить туда сюда по нескольку раз и добивать, добивать, добивать…

Он никогда не высказывает всё за один раз. Он словно каждый раз даёт надежду, что разговор окончен, но всегда возвращается, чтобы добавить что то ещё. После такого все на иголках - никогда не знаешь, закончил он уже, или через час снова аукнется.

В горле першило, в носу покалывало. Безумно хотелось плакать, но способность плакать отец выбил из меня ещё лет в семь, когда делал из меня "настоящего мужика". А как он меня учил бить первым… Да, я научился драться, давать в морду кому угодно. С ним я перестал бояться боли. Но ценой чего?

Когда я впервые пришел ему жаловаться на задир в школе, я получил сочную оплеуху. Потом ещё одну, и ещё… Пощечины заставляли кожу краснеть, почти пузыриться. Отец бросал курить, и был тогда не в пример агрессивнее, чем, например, сейчас, он очень любил "вспылить". Мне редко удавалось избежать побоев и ожогов. 

Да, я смог дать сдачи и даже навалять оппоненту, но только под страхом того, что дома меня может ждать что то похуже, чем драка с тощим первоклассником.

Сильно хотелось пить. Чего то вредного, сладкого, от чего засоряются кровеносные сосуды. Сахара не было - отец спрятал. Он зорко следил за нашими фигурами, хотя сам, наверное, из за своего живота не видел собственный член. 

Да, пузо у него было, но он умел его утягивать нужной одеждой на публике, чтобы казаться крепким, а не рыхлым. 

Я тихонько, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить притихшего "дракона", который впервые за долгое время встал на мою сторону, и отвоевал мое право ничего маме не доказывать, проследовал на кухню. Там уже сидела сестра.

– Опять?

Я молча кивнул. Она тоже все прекрасно понимала, и хоть и была младшей, тоже не избежала кучи дерьма от отца. Глаза у нее были не по детски серьезные, цепкие.

– Мама не плачет?

Я не знал как ответить на этот вопрос. С сестрой я старался не обсуждать подобное, потому что не доверял ей в полной мере. Она только перешла в пятый класс, и хоть была уже достаточно дерзким ребенком, который пытался казаться умнее, чем есть на самом деле, была ещё не в меру опрометчива. Только я открыл рот, как дверь за спиной открылась, зашёл отец. Снова кофе. Он пьет очень, очень много кофе. Рот с хлопком захлопнулся. Я молчал, сестра молчала. Отец тоже не проронил ни слова. Молча включил конфорку.

Почему то в этот момент мне хотелось, чтобы огонек на ней не зажёгся. Чтобы в комнату начал поступать газ. Чтобы маленькая спичка могла стать детонатором. Мне хотелось, чтобы я сам мог извергать пламя - на секунду в груди даже начало жечь.

Но конфорка зажглась, и отец поставил небольшую кастрюльку на огонь. Он пил реально очень много кофе.

Я просто стоял и молчал, но глаза бегали. На столе, за его спиной лежит большой кухонный нож. Вот молоток для отбивания мяса, висит на стене перед ним, чуть левее, но визуально словно прямо у его виска. Надломленная зубочистка на полу. Интересно, а можно ли убить человека зубочисткой? А если и можно, то как? Умрет ли человек, если в сонную артерию воткнуть эту острую палочку? Или такого отверстия будет недостаточно? А если несколько раз…

Поток мыслей прервал хлопок двери. Отец уже ушел с кухни, а вещи для меня перестали иметь зловещий оттенок. Единственное, что меня напрягало, так это то, что тень отца, несмотря на его отсутствие, осталась лежать на полу. Я моргнул. Тени не было.

Я даже на секунду улыбнулся своим мыслям - отец настолько ужасен, что даже тень не хочет оставаться с ним. 

– Ты чего?

Я вздрогнул. Сестра смотрела на меня цепко, с удивлением, но в ее взгляде я видел ненависть. Холодную злобу. Даже карандаш, которым она рисовала пару минут назад, был зажат в ее руке словно оружие, острый грифель холодно поблёскивал. Это явно опаснее зубочистки. 

Я встряхнул головой, и наваждение пропало. Сестрёнка смотрела на меня с неподдельной тоской, словно заранее жалея меня.

– Ничего, Тань. Ничего.

Пить уже не хотелось, а вот мочевой пузырь давил тяжестью. В какой то момент мне стало казаться, что весь оставшийся вечер я буду словно животное идти на поводу инстинктов.

Как можно тише прошел мимо комнаты отца в туалет, сделал дела, и смыл, закрыв крышку - чтобы меньше шумело. 

Когда выходил из туалета, ручка предательски скрипнула. Я замер, и вдруг меня осенило. Какого черта я должен бояться? И если боятся, то чего? Я уже почти с него ростом, и если что, могу и сам ему сдачи дать, как он и учил делать с обидчиками. В голове уже крутились картинки - мое живое и прекрасное с самого детства воображение уже рисовало мне образы окровавленного лица папы, заплывший глаз. 

Я спокойно открыл дверь, не заботясь о шуме, и прошел в комнату. Из за двери послышался возмущенный крик - что то по поводу ужасного шума - но я его проигнорировал. 

Около часа прошло за просмотром разного рода контента, мемов и так далее. Облегчения это занятия не принесло, более того, я обнаружил, что не смеюсь. Мне было совсем не смешно смотреть на новые фишки блогеров, на циничные шутки стендаперов, на пародии из шоу Звёзды. Мне не было жаль котят, на корм которым собирала какая то добросовестная женщина. Пустота. Ноль.

Не в силах себя мариновать, я оделся и ушел на улицу, где оставшиеся пару часов бесцельно бродил где угодно, стараясь забрести подальше от дома. Начало каникул не радовало - мне теперь некуда было сбегать на добрую половину дня, чтобы не видеть уже осточертевшие мне лица. Не слышать ругань, брань, не видеть, как тихонько плачет сестрёнка, после того как отец отчитает ее за разбросанные по ее комоды носочки.

Ещё минут пятнадцать я стоял на крыше нашей четырнадцатиэтажки, молча взирая с высоты на маленьких и жалких жучков внизу. Появилось острое желание раздавить этот маленький людской поток ногтем, а затем вытереть о штаны. У меня не было желания сделать шаг в пустоту и свести счёты с жизнью, и стоял я тут лишь для того, чтобы доказать это самому себе. 

Неожиданно, мне понравилось ощущение контроля. Я понял, что я сам ответственен за свою жизнь. Что никакой отец, никакой другой мудак не сможет как либо повлиять на меня, если я этого не захочу. Внутри даже стало как то тепло, по телу прошлись мурашки. Словно я только что совершил что то очень важное, пересёк какую то невидимую границу. 

После улицы дома было душно. Свет горел только в нашей комнате, от чего квартира в потёмках казалась зловещей. Я услышал пронзительный рык - очевидно, дракон высмаркивался в свою футболку, не желая оторваться от компьютера. Взгляд приковал старый тяжёлый шкаф, стоящий справа в проходе коридора. Интересно, а шкаф правда обездвижит и придавит человека, или только в фильмах так бывает? Я подошёл к шкафу, и, сняв с одной из полок дремлющего кота, начал ощупывать его, пытаясь понять, закреплён ли он. Вдруг волосы на голове словно зашевелились - наверное, это и есть "встали дыбом". Я вспомнил, что нашего черного котика ещё два года назад загрызли собаки. Перевел взгляд на пол. Там лежал отпоротый от маминой шубы черный меховой капюшон. Я поднял его. Минуту назад он казался теплее, тяжелее… твёрже. Теперь это был просто мягкий кусок черного синтетического меха. Я зачем то его лизнул, на языке остались ворсинки. Зачем я его лизнул? Не знаю. В тот момент это казалось мне чем то обычным, само собой разумеющимся действием. 

Тиканье часов над входной дверью смешалось с биением сердца в ушах. Время словно замедлилось. 

– Дима, что с тобой?

Я вздрогнул. Отец стоял и не понимающе смотрел на меня. В одних трусах и в тапочках, с грязной бородой, пустой чашкой в руке.

– Я… Кот…

Он посмотрел на меня как на дебила.

– Ты кот? С дуба рухнул? Маразм?

Наступило неловкое молчание. Я смотрел на обрюзгшие, вислые щеки отца, и почему то хотел взять и оторвать их. За его спиной болтался хвост. Темноватый, с кисточкой. Я заметил его краем глаза, но стоило перевести взгляд за спину отца, как наваждение исчезло. В щеку прилетела звонкая пощёчина.

– Бесить меня вздумал, да?

Щека горела. Ясность разума вернулась ко мне, но вместе с ней вернулся и страх. Страх перед отцом. Страх перед самим собой. Я боялся поднять взгляд.

– Ты снова линяешь?

Слова отца доносились словно сквозь воду, мне был непонятен их смысл. Я немного поморщился. Ноги стали словно ватными, и мне приходилось прикладывать огромное усилие, чтобы пошевелить кончиками пальцев. Отец видимо, потеряв ко мне интерес, двинулся на кухню, кипятить новый кофе. Голова от чего то сильно разболелась, а перед глазами поплыло. Только кот пытался меня успокоить, и терся о мою ногу, мурча.

Утро было влажным и прохладным. Из дома будто выветрилось все тепло, а батареи почти не грели. Отец ушел по делам, и теперь в квартире стало намного спокойнее. 

Таня сидела и во что то играла у меня на телефоне, иногда забавно морща носик, словно с досадой.

– Дим, у тебя зарядки мало. Давай я к папе сбегаю за шнуром?

Внутри что то словно немного треснуло. Мне не хотелось пускать сестрёнку в жуткую пещеру, в логово дракона. Казалось, словно наша комната - дворец, а она - принцесса. И ей ни в коем случае нельзя было попадать в логово ящера.

– Сиди, тунеядец. Я схожу.

Она снова сморщила носик, в ответ на прозвище, а я, не дожидаясь ответных острот, пошел в комнату к отцу. 

Рука замерла над ручкой. Казалось, словно 

она была вымазана в подсолнечном масле, было жирной, скользкой. Пересилив себя, я открыл дверь.

Папин шкаф, справа от двери, неодобрительно посмотрел на меня дверцами-стеклами, что то проворчав. Я не стал его слушать и прошел к комоду. В первом ящике стояла шкатулка. Она рычала, щелкая челюстями, и я решил ее не трогать, все таки пришел я за шнуром. В комоде его, очевидно, не было. Компьтер отца был включен. Какие то вкладки в браузере, папки. Я не стал задерживать взгляд - меньше знаешь, крепче спишь. Шнур оказался у дивана, поверх него - грязный отцовский носок. Вытянув шнур и нащупав в ящике стола блок питания я поспешил покинуть комнату. Воздух вне логова был свежее, чище. Дверь за спиной закрылась сама, щелкнул замок. То то отец удивится, когда придет… 

Танька теперь болтала ножками, снова погрузившись в телефон. Стало как то спокойно, даже стакан немного улыбнулся, глядя на эту милую сцену. Я отставил его, чтобы не мозолил глаза. Хотелось сбежать из дома, расправить крылья, чтобы я был сам по себе. Я уже не ребенок… Но и не взрослый. Вот бы можно было жить отдельно, и забрать с собой сестренку… Больше не зависеть от родителей. Может даже самому стать родителем, сбросить оболочку слабого звена.

Вдруг Таня подняла взгляд наполненный злобой, ее чешуйчатые ноздри раздувались, глаза с вертикальным зрачком пронзали до глубины души. Я вдруг подумал - а это передается по наследству? Может, я тоже буду похож на папу? 

Я старался не моргать. Мне хотелось запомнить этот момент, каждую чешуйку на этой вытянутой морде, темный дым из ноздрей. 

Глаза начали высыхать, и я моргнул. Таня все так же сидела и что то тыкала, забавно высунув язычок от усердия. Голова немного болела. 

Я пошел в ванную, чтобы умыться. Холодная вода немного бодрила. Начал слезать верхний слой кожи - линька. Значит, и хвост скоро отпадет, уступив место новому. Зеркало было мутное, грязное, своего отражения я не видел. В кармане завибрировал телефон - от неожиданного звука мои ушные перепонки словно немного прогнулись.

– Ало? 

На том конце трубки весело тараторил мой одноклассник, рассказывая что то про уборку, на которую я сегодня не пришел. Не хотелось видеть снова эту мымру пробирочную. Чтобы не обижать друга, я не стал сбрасывать звонок, а просто положил телефон на раковину, включив громкую связь. Протер мутное зеркало, всмотрелся в свои глаза. Мысли улетели куда то далеко-далеко.

– А ты уже начал… Линьку?

Я вздрогнул. Связь на телефоне пропала, и звонок сбросился. Внезапно зачесалось правое крыло, но я им встряхнул, и зуд прекратился. Наступила гробовая тишина. Оставалось только научиться летать.