Наш арматурный завод это вам не просто санаторий с грязелечебницами. Там в цеху такой грохот стоит, что все умные мысли из башки пулей вылетают, остаются только рабочая злость да мозоли размером с кулак. Я там в свои тридцать шесть годочков вкалываю обрубщиком литья. Работа, прямо скажем, не сахар, к вечеру спину так скрючит, что ходишь как старый дед. Зато платили исправно, на хлеб с салом хватало.

Ну а после тяжелой смены душа, понятное дело, требовала культурного отдыха. Отдыхали мы сурово, просто. Собирались с мужиками в моем гараже. У меня там уютно: колеса старые стопкой лежат, верстак, банки с тещиными огурцами под ветошью прячутся и пылища вековая. Разливали по граненым стаканам водочку или винишко какое подешевле, что в местном сельпо по акции урвали. Бывало, бахнешь грамм сто пятьдесят, занюхаешь корочкой заветренного хлеба, и сразу жизнь кажется милым делом. И начальник цеха уже не такой гад, и план по металлу вроде выполнимый. Короче, жили не тужили.

Но две недели назад случилась такая свистопляска, что я чуть копыта не отбросил. Обмывали мы днюху Коляна, нашего крановщика. Я тогда знатно набрался, влил в себя поллитру беленькой, а сверху еще заполировал ядреным портвейном из пластиковой баклажки. Мозги отключились наглухо, зато уверенности привалило, хоть лопатой греби. Море по колено, горы по плечо. Ну и поперся я рулить своим старым корытом, девяткой. Дальнейшее помню только кусками: темнота, визг тормозов, внезапно на повороте фары встречки прямо в лоб, а потом страшный бабах, хруст и темнота.

Повезло мне тогда, святые угодники за шкирку удержали. Никого на тот свет не отправил и сам живой остался. Люди в той встречной иномарке только испугом да парой синяков отделались, слава богу. Но за дурость надо платить, причем звонкой монетой. Чтобы хозяева той машины не накатали заяву и меня не упекли на нары, пришлось продать вообще всё ценное из хаты. Улетел мой японский телик, ушел хороший немецкий перфоратор, да и все заначки подчистую подмел. А от моей девятки остался только сплющенный кубик металлолома.

В больнице я лежал долго, разглядывал трещины на побелке и думал. Думал так крепко, что аж извилины скрипели. И решил я, что всё, шабаш, отбегался Олежка. Завязал наглухо. Теперь от одного запаха спиртного меня наизнанку выворачивает, аж дурно становится.

Сегодня днем меня наконец выставили из больнички. Приехал домой на автобусе, сижу в своей пустой квартире и чувствую себя каким-то правильным, но до ужаса скучным трезвенником. Ни пивка тебе под телевизор, ни поговорить не с кем. Ближе к полуночи меня разморило, и я поплелся спать.

В спальню зашел впотьмах, свет врубать не стал, чтоб глаза после больничного полумрака не резало. Из окна от уличного фонаря падал блеклый свет через занавеску. Сделал шаг к кровати и чувствую, как у меня волосы на затылке дыбом встают.

На краю моего одеяла сидело нечто.

Какая-то черная, плотная хреновина, будто кусок самой темноты ожил и материализовался. Присмотрелся я, а у этой твари на башке длинные такие, изогнутые рога торчат. Сидит чудище, ссутулилось, словно меня битый час караулит. И вонища по комнате пошла знатная, пахнет тухлой серой, горелой проводкой и почему-то старым, злым перегаром, от которого даже меня, трезвого, передернуло.

Сердце у меня в груди так зашарашилось, думал, ребра проломит. Первая мысль, конечно, была про белочку. Ну а что еще подумать нормальному человеку? Приплыли, Олежка, допился до чертиков, вот они и пришли встречать нового трезвенника. Только вот холодом от этой рогатой жути веяло самым настоящим, у меня даже зубы со страху задребезжали. И тут эта чертовщина медленно поворачивает ко мне свою рогатую башку, а в темноте, прямо где глаза должны быть, вспыхивают два красных огонька.

Я попытался заорать во весь голос, но только хрюкнул как-то жалко, словно поросенок недорезанный. Смертельно испугался, попятился назад и спиной со всей дури в стену впечатался. Рука сама судорожно по обоям зашарила, ища выключатель. Нащупал пластиковую коробку и быстро надавил на клавишу.

Свет под потолком вспыхнул и больно ударил по глазам.

Я зажмурился, проморгался, гляжу на кровать, а там пусто. Покрывало ровненькое, подушка на месте, шторка от ветерка из форточки колышется. Никаких рогов, никакой черноты. Кое-как подошел ближе, держась за стеночку, рукой матрас потрогал. А то место, где эта чертовщина сидела, ледяное, будто туда кусок замороженного мяса из морозилки положили.

— Ну точно, допился до ручки, — пробормотал я вслух, а у самого поджилки трясутся как студень. — Нервишки сдали. Перепил, разбился, испугался, вот кукуха и поехала. Надо завтра к какому-нибудь мозгоправу топать, пока окончательно крыша не съехала, а то так и в дурку угодить недолго.

Свет я, понятное дело, тушить не стал. Залез под одеяло прямо в одежде, сижу как сыч и прислушиваюсь к каждому шороху. Прошел час, потом другой. На часах три ночи, за окном мертвая ночная тишина, а у меня ни в одном глазу. Сердце вроде отпустило, но мозг упорно отказывался отключаться. Каждый раз, когда я пытался закрыть глаза, мне казалось, что из темных углов комнаты на меня пристально смотрят эти жуткие красные зенки. В конце концов я не выдержал, откинул одеяло и сел на кровати. Обхватил гудящую голову руками и хмуро посмотрел на свое отражение в полумраке зеркала шкафа.

— Мда, Олежка, заснуть ты сегодня так и не смог, — вслух констатировал я очевидное, понимая, что до утра еще куковать и куковать в этой зловещей темноте.

Сидеть так дальше в полумраке включенной спальни и испуганно пялиться по углам было выше моих сил. Ноги затекли до покалывания, а во рту пересохло так, точно я на пару с напарником целый день сухой цемент разгружал. Я быстро понял одну простую вещь, если продолжу сидеть сиднем и дрожать от каждого шороха, то моя кукушка окончательно улетит в теплые края еще до рассвета. Надо было срочно чем то занять руки, отвлечься от дурных мыслей и хорошенько согреться. В голову пришла спасительная идея пойти на кухню и заварить себе крутого чаю. Горячая заварка всегда отлично помогала мне успокоить расшатанные нервы после тяжелой смены, так почему бы ей не спасти меня в этой ситуации.

Я аккуратно спустил ноги на пол, стараясь даже случайно не наступать на то самое ледяное место на матрасе, где недавно устроился рогатый гость. На цыпочках, осторожно обходя самые скрипучие половицы старого линолеума, я выбрался в темный коридор. На кухне стояла глухая ночная тишина. Через полупрозрачную занавеску на деревянный стол падал бледный лунный свет, расчерчивая скромную комнату длинными зловещими полосами. Я нащупал выключатель, щелкнул им, и тусклая лампочка над раковиной лениво разогнала mрак.

Первым делом я подошел к плите и схватил старый облупленный чайник. Налил в него холодной воды прямо из крана, чиркнул спичкой и поднес огонек к конфорке. Газ тихо зашипел, вспыхло синее пламя, а я уставился на этот огонь, изо всех сил пытаясь позабыть те страшные светящиеся зенки. Время шло невыносимо медленно, секунды тянулись будто резина. Наверное прошло минут десять, пока вода внутри чайника забурлила и из носика повалил густой горячий пар. Я достал свою любимую большую кружку, бросил туда пакетик самого простого черного чая и залил все это дело крутым кипятком. Насыпал сверху три огромные ложки сахара, чтобы вышло послаще и сытнее.

Я уселся на колченогую табуретку, немного подул на темную жидкость и сделал первый большой глоток. Я искренне надеялся, что сейчас по телу разольется приятная сытость, а в груди наконец отпустит эта липкая, мерзкая тревога. Однако ничего подобного не случилось. Я сделал еще глоток, потом третий, но не почувствовал абсолютно ничего. Чай на вкус казался совершенно пустым, будто я пил обычную подогретую воду. Никакого насыщения, никакого тепла, никакого облегчения для души. Внутри моего желудка все еще сидел тот пронизывающий могильный холод, который оставила после себя чертовщина в спальне. Горячая жидкость просто проваливалась куда то глубоко в темноту, не принося мне ни капли желанного покоя.

Я со стуком опустил кружку на стол и устало прислонился спиной к холодной стене. Голова продолжала гудеть, а глаза невольно поползли вверх, зацепившись за самую верхнюю полку кухонного шкафа. Там у меня обустроилась своеобразная выставка подарков от верных друзей. Мужики с завода всегда знали толк в хороших презентах, так что на полке сиротливо пылились початая бутылка армянского коньяка от Петровича, бутылка дорогой водки в красивой коробке и пол-литра ядреного домашнего самогона, который Вася привез из деревни.

В моей уставшей башке мгновенно зашевелилась опасная, липкая мысль. А ведь крепкий алкоголь это веками проверенное снотворное. Может стоит принять буквально пару грамм исключительно ради медицинского эффекта. Чисто ради того, чтобы поскорее уснуть, расслабить зажатые со страху мышцы, и тогда мне сразу станет легче. Сон сморит меня, все эти кошмары отступят, и я смогу нормально дожить до утра.

Я резко затряс головой, отгоняя наваждение, и с силой хлопнул ладонью по столу.

— Нет, нет, нет, я не буду! — шепотом, но очень злобно приказал я сам себе в пустой кухне. — Да ну нахер такие мысли!

Я ведь твердо пообещал себе завязать, пока лежал под капельницами. Вспомнил, как едва не угробил чужие жизни, как остался без копейки денег и без машины.

Однако навязчивые мысли и не думали отступать. Они начали накатывать на меня с новой, утроенной силой, буквально забивая все разумные доводы глухим настойчивым эхом. В ушах прямо зудело и чесалось от этого мысленного шепота: выпей, выпей, выпей. От пары глотков тебе точно станет лучше, гораздо лучше. Тепло вернется в тело, страх навсегда исчезнет, глаза сами собой закроются. Это ведь просто как анастезия, лекарство от бессонницы, никто даже не узнает о твоем маленьком грешке.

Я сидел, намертво вцепившись пальцами в края табуретки, а в моей голове разворачивалась настоящая кровавая битва. Желание заглушить страх пересиливало все клятвы, на лбу от напряжения выступил холодный пот. В конце концов я тяжело выдохнул и окончательно сдался. Понял, что если сейчас не отключу мозг, то до утра просто уеду в психушку на желтой машине.

— Ладно, хрен с ним, только в этот раз и всё, — тихо проворчал я, поднимаясь на ноги. — Больше вообще ни грамму не возьму. Вот сейчас посплю, а завтра как только проснусь, сразу соберу все эти заначки в пакет и выкину на помойку к чертовой матери.

Дрожащей рукой я потянулся к верхней полке и вытащил бутылку водки. Открутил крышку, которая отозвалась в тишине громким щелчком. Налил на самое донышко граненого стакана совсем чуть чуть, грамм двадцать, ради успокоения души. Зажмурился, поднес стопку ко рту и махом заглотил горькую жидкость. Алкоголь привычно обжёг пасть и огненным комком покатился вниз.

Я вернулся на табуретку и стал покорно ждать прихода спасительного забытья. Минуты тянулись медленно, но примерно через двадцать минут заветные двадцать грамм наконец то подействовали. По конечностям лениво разлилось долгожданное, мягкое тепло, уничтожая тот замогильный холод. Мысли приятно затуманились, жуткий страх отступил куда то на забытый задний план, а веки налились невыносимой свинцовой тяжестью.

Кое как поднявшись, я выключил свет на кухне и на ватных ногах побрел в спальню. Добрался до кровати, повалился на подушку прямо в одежде и моментально провалился в глубокий беспамятный сон.

Проснулся я от такого бешеного звона в ушах, будто прямо над моей макушкой кто-то со всей дури лупил тяжелой кувалдой по пустой железной бочке. Резко подорвался на кровати, дико озираясь по сторонам и дышу как загнанная лошадь. Комната полностью залита утренним солнцем, а на настенных ходиках стрелки уже вовсю перевалили за восемь часов. Ёлки-палки, я же на смену опаздываю самым наглым образом! Будильник на телефоне я благополучно проспал, потому что мой старый сотовый окончательно сдох еще посреди ночи.

Времени на нормальные сборы у меня не было и в помине. Пулей вылетел в ванную, наспех ополоснул свое помятое, заспанное хавало ледяной водицей из-под крана, чтобы хоть как-то продрать глаза и прийти в себя. В зеркале на меня смотрело жуткое чучело с растрепанными волосами и багровыми кругами под глазами, такого только в гроб класть и то краше будет. На кухню за завтраком я даже соваться не стал, некогда, поэтому просто цапнул с тумбочки в коридоре пачку ядреной мятной жвачки. Закинул в рот сразу две подушечки и давай яростно жужжать челюстями, чтобы из пасти не несло ночным выхлопом. Хоть я и выпил ночью всего несчастные двадцать грамм водки для сна, но на заводе наш мастер Михалыч обладал нюхом как у заправской ищейки. Учует малейший подозрительный душок и сразу пиши пропало, мигом лишит премии или вовсе под зад коленкой с работы выставит.

До завода я бежал так, что только грязь из-под сапог летела. Успел буквально в самую последнюю секунду, проскочил через вертушку под хмурым взглядом старой вахтерши и сразу рванул переодеваться в свой цех. На работе все крутилось по привычному сценарию, ничего нового. Вокруг стоял оглушительный грохот, летели во все стороны яркие искры от сварки, а воздух был густо пропитан запахом окалины и машинного масла. Тяжелый труд помогал немного отвлечься, но ночной рогатый кошмар все равно сидел глубокой занозой в моей памяти.

В обеденный перерыв мы с мужиками как обычно устроились в дальнем углу цеха на деревянных ящиках. Разложили домашние бутерброды с салом, налили горячего чайку из термосов. Естественно, разговор сразу зашел про мою недавнюю дорожную аварию. Мужики сочувственно качали головами, расспрашивали в деталях, как я умудрился так глупо влететь на ровном месте.

— Да уж, Олежка, повезло тебе несказанно, что вообще живой остался, — протянул Серега, неторопливо дожевывая кусок толстой колбасы. — Машину ладно, железяку новую со временем купишь, заработаешь еще, а вот сам зато цел и невредим.

Я тяжело вздохнул, отхлебнул горячего чаю из пластиковой крышки и решил выложить им все как на духу. Скрывать этот бред в себе уже не было никаких сил, да и просто по-мужицки хотелось выговориться знающим людям.

— Да уж, мужики, повезло так повезло, до сих пор поджилки потряхивает, — начал я, намеренно понизив голос, чтобы другие рабочие нас случайно не услышали. — Только вот после того как мы с вами тогда бурно выпили, а потом эта жуткая авария прямо лоб в лоб, у меня, походу, кукуха немного поплыла. Представляете, прихожу вчера ночью после больницы домой, захожу в спальню впотьмах, свет врубать не стал. Только шаг к кровати сделал, гляжу, а на краю моего одеяла сидит огромная черная хреновина с длинными рогами. И глаза у нее прямо красным огнем полыхают. Я со страху свет врубил, а она мгновенно пропала. Белочка, блин, собственной персоной в гости пожаловала. Хорошо хоть сам головой отлично понимаю, что это просто галлюцинации дурацкие из-за дикого перенапряжения и страха. Мозг, видать, замкнуло во время удара о руль.

Мужики удивленно переглянулись, переваривая услышанное. Вася, наш опытный сварщик, хмыкнул, поправил кепку и почесал затылок.

— Слышь, Олег, а может тебе это, бахнуть грамм сто хорошенько надо для поправки здоровья? — предложил он вполне искренне. — Ты же сейчас на сухую сидишь после больничной койки? Вот твой организм от этого и стрессует на полную катушку. Это у тебя видения не из-за алкоголя начались, а как раз наоборот, из-за аварии и жуткого стресса на этой самой аварии.

Тебя на той трассе знатно испугом шибануло, нервная система в тугой комок сжалась, вот тебя теперь и кроет на трезвую голову. Надо просто расслабиться, обмыть твое второе рождение, и все эти глюки как рукой снимет, точно тебе говорю.

— Не, мужики, даже не просите и не подначивайте, — твердо и решительно отрезал я, бурно замотав головой. — Я же железно завязал. Сказал сам себе, что больше ни единой капли в рот не возьму, значит всё, как отрезало. Хватит с меня таких приключений, я еще от долгов за чужую помятую иномарку не отмылся.

А сама эта рогатая чертовщина пускай идет лесом, обойдусь я без вашего жидкого успокоительного.

Оставшаяся часть рабочей смены прошла для меня как в каком-то тумане. Я упрямо махал инструментом до самого вечера, твердо решив, что по приходу домой обязательно сделаю то, что надумал еще прошлой ночью. Трезвость так трезвость, нужно доводить начатое дело до самого конца.

Домой я возвращался уже ближе к сумеркам, будучи переполненным суровой рабочей решимостью. На автобусной остановке я даже не посмотрел в сторону местного пивного ларька, гордо прошагав мимо с поднятой головой. Залетел в свою квартиру, скинул обувь и с самым боевым видом направился прямо на кухню. Пора было устроить генеральную уборку и вытряхнуть все запасы спиртного. Я подошел к гарнитуру, уверенно распахнул дверцу верхней полки, где обычно хранились все дружеские алкогольные подгоны, да так и замер на месте с открытым ртом.

На полке было абсолютно пустехонько.

Исчезла и та начатая бутылка хорошего армянского коньяка от Петровича, и красивая подарочная коробка с дорогой водкой, и даже Васенькин забористый домашний самогон в стеклянной банке. Я стоял посреди кухни и тупо хлопал глазами, переводя удивленный взгляд с одной пустой доски на другую. На секунду мне даже показалось, что я с глупу перепутал шкафчики, но нет, это был именно тот самый заветный угол.

Я медленно почесал затылок и криво усмехнулся своим мыслям. Ну конечно, как же иначе, сам дурак. Видимо, ночью, когда во мне бродили те спасительные двадцать грамм водки для храбрости, я на радостях пошел и сам весь этот алкоголь втихаря выкинул в мусоропровод на лестничной клетке. Наверное, в голове на автомате сработал жесткий режим трезвенника, а спросонья и с жуткого перепугу я этот момент просто напрочь забыл и не зафиксировал.

— Вот ведь даю, склерозник несчастный, — весело пробормотал я себе под нос, с шумом закрывая пустой шкафчик. — Трезвый образ жизни уже во сне за меня командовать начинает. Ну и ладно, меньше работы руками делать, зато соблазна в доме больше точно не будет.

Я со спокойной душой пошел в комнату, решив, что раз уж проблема с заначками решилась сама собой, то теперь можно наконец-то выдохнуть и спокойно провести остаток вечера.

Устроился я на продавленном диване, вытянул гудящие после смены ноги и уставился в экран копеечного сотового. Думал полистать картинки смешные да видюхи с котами посмотреть, чтоб башку немного разгрузить. Только ничерта меня не радовало. Листаю ленту механически, пальцем по стеклу тыкаю, а в мыслях всё та рогатая рожа со светящимися зенками крутится. Просидел так часа два, аж в глазах зарябило и шею заклинило от напряжения. Заколебало всё. Скукотища смертная, хоть волком вой. Телевизора больше нету, в пустой квартире тишина стоит такая, что аж в ушах звенит.

Решил я тогда старый свой компьютер раскочегарить. Он у меня древний, гудит как трактор на пахоте, но простенькие развлечения еще тянет. Сел в кресло, дождался, пока эта шайтан-машина со скрипом загрузится, и задумался.

— Во что там сейчас мелкие играют? — пробормотал я вслух, почесывая пузо сквозь дырявую майку. — А, фнаф этот ихний, про медведя железного. Мужики в цеху рассказывали, что их пацаны от этой жути под себя ходят.

Залез в интернет, вбил в поиск, гляжу, а там за эти оригинальные части деньги просят, причем немалые. Бесплатная всего одна, да и та какая-то замороченная. Жаба меня, конечно, сразу придушила, не хватало еще за компьютерные картинки кровные рубли отдавать. Но отступать не хотелось, и я полез на какой-то чудной сайт Геймджолт, где люди сами всякие бесплатные поделки выкладывают.

Минут пять я там ковырялся, листал списки, пока глаз не зацепился за одну крайне интересную игруху. Называлась она «Четыре с половиной ночи в баре». Охранником, значит, надо наниматься. Я аж хмыкнул, ну точь-в-точь моя тема, я в этих питейных заведениях в свое время столько ночей провел, что сам любого робота испугать могу. Пять часов там смена длится вместо шести, оттого и название такое забавное. Подумал, что весело будет поиграть, и поставил скачиваться.

Запустил и давай играть. Графика там, конечно, топорная, но смеху ради сойдет. На камерах вместо страшных монстров настоящая комедия. Бармен железный с дурацкими усами из стороны в сторону шатается, а за ним следом ходит аниматроник в виде пивной бутылки. Маленькая такая хреновина, на вид с метр ростом, на кривых пластиковых ножках семенит по коридорам. Сижу, мышкою хлопаю, двери перед этой бутылкой закрываю и сам над собой ухахатываюсь.

За этими игрушками время пролетело незаметно. На дворе наступила глубокая, глухая ночь, и меня начало со страшной силой клонить в сон. Глаза прямо сами закрывались, в голове всё затуманилось. Я выключил этот гудящий ящик, дополз на автопилоте до спальни, рухнул на кровать прямо поверх покрывала и моментально заснул.

И снится мне сон, да такой четкий, будто всё взаправду происходит. Будто просыпаюсь я посреди ночи, встаю и иду на кухню. Захожу туда, а на моей колченогой табуретке сидит тот самый рогатый чертяка. Только теперь он не прячется, а сидит развалясь, нога на ногу, и зубы свои острые скалит.

— Молодец, пришёл, — проскрежетал чёрт, и от его голоса у меня внутри всё заледенело. — Ну давай выпьем.

Я хотел было закричать, послать его куда подальше и рвануть обратно, да только тело меня совершенно не слушалось. Руки и ноги сделались чужими, ватными. И тут я почувствовал, будто к моим локтям и коленям кто-то невидимые ниточки привязал. Вот именно так, как бухать чёрт повёл, дернул за эти ниточки сверху, и я как марионетка деревянная зашагал прямо к кухонному гарнитуру.

Сам я внутри криком кричу, сопротивляться пытаюсь, а руки помимо моей воли тянутся к шкафу. Только не к той полке, где подарки от мужиков стояли, а к соседней дверце в другой части шкафа, куда я сто лет не заглядывал. Пальцы сами за ручку дернули, открыли её, а там в глубине сиротливо прячется бутылка с той самой заначкой. Видать, старая чекушка, про которую я в угаре напрочь забыл, когда намылился всё выкидывать.

Невидимые нити натянулись еще сильнее. Моя правая рука сама схватила бутылку, свинтила пробку и плеснула прозрачную жидкость в граненый стакан. Поднесла ко рту. Я чувствовал этот мерзкий запах спиртного, но сделать ничего не мог. Рот сам открылся, и я махом влил в себя жгучее пойло.

— Ну молодец, ну молодец, так и правильно, — довольно забормотал чёрт, потирая мохнатые лапы и сладко зажмуривая свои красные зенки.

В ту же секунду, как я выпил последнюю рюмку, во меня будто вселился этот же чёрт. Настоящий дикий холод бахнул прямо в грудину, сознание уплыло, и я окончательно понял, что это уже не я хозяин своего тела. Будто не он, а кто-то чужой моими руками судорожно схватил куртку, натянул сапоги и рванул входную дверь настежь. Мое тело развернулось и пошло прямо на улицу, в сырую ночную прохладу. А дальше память наглухо отрезало, и наступила полная, кромешная темнота.

Проснулся я не от звона кувалды и не от яркого утреннего солнышка. Меня буквально выдернул из забытья дикий, истошный человеческий крик, от которого внутри всё перевернулось. Глаза еле продрал темно кругом, пахнет сыростью, гнилой плесенью и застарелой кровью, а под спиной вместо мягкого матраса холодный, бугристый бетон. Стал озираться, судорожно глотая ртом тяжелый, спертый воздух. Над головой еле-еле светила одна дохлая, покрытая вековой пылью лампочка, качаясь на длинном проводке. Вокруг были кирпичные облупленные стены подвал какой-то заброшенный, глубокий.

Я попытался подняться, и тут мой взгляд упал в глубь этой мокрой норы. Мама дорогая, у меня аж дыхание сперло. К стене на толстых, ржавых цепях были прикованы трое.

Один висел совсем неподвижно, голова набок съехала, кожа серая, как зола, мертвяк, сразу видать, отмучился уже. Второй рядом такой же холодный, затихший, вокруг него уже мухи вовсю вились. А вот третий был еще живой. Он отчаянно бился в этих железных оковах, гремел цепями со всей дури и орал без умолку, срывая голос в хрип.

— ПСИХ! А-А-А! ОТПУСТИ МЕНЯ! — зашёлся он новой волной крика, как только увидел, что я зашевелился на полу.

Я от этого ужаса на карачки вскочил, руками машу, у самого зубы от холода и страха чечетку бьют:

— Ты кто такой?! Где мы вообще?! Я ничего не помню, клянусь тебе, ничего не помню!

А парень этот, молодой совсем, в порванной грязной куртке, аж слезами заливается, мотает головой и хрипит:

— Да хорош тебе притворяться, урод! Ты же сам меня сюда посреди ночи притащил! Волоком пер, за шкирку, как барана на убой! Сказал, что пришло время платить за всё! Умоляю, отпусти, не надо, у меня дома жена, дети мелкие ждут! За что ты со мной так?!

У меня внутри всё окончательно рухнуло. Неужели это я? Неужели я под той проклятой ночной рюмкой водки такую страшную дичь сотворил? Закричал я дурным голосом, подлетел к нему и судорожно начал эти ржавые замки на цепях дергать, пальцы в кровь обдирая. Ключей нигде не было. Нащупал на полу обломок толстого железного штыря, подсунул под крепление в стене, поднатужился так, что аж жилы на шее вздулись и в глазах потемнело. С хрустом вывернул старое гнездо из гнилой кирпичной кладки, и тяжелые цепи с грохотом упали на бетонный пол.

Парень тяжело рухнул на колени, тяжело дыша, а потом вдруг... плакать перестал. Затих. Медленно так, не торопясь, начинает голову поднимать. Гляжу я на него, а у него на лице проступает широкая, жуткая ухмылка от уха до уха, зубы острые скалятся. Кожа вокруг глаз за секунду потемнела, скулы вытянулись, и из полумрака на меня снова уставились два горящих красных огонька. Парень прямо на моих глазах, хрустя суставами, превратился в того самого рогатого чёрта.

— Здравствуй, Олег, — не спеша проскрежетал чёрт, поднимаясь во весь рост и вальяжно отряхивая лапы от кирпичной пыли. — Думаю, ты и сам уже помаленьку понимаешь, какая сейчас чертовщина происходит. Но я тебе всё-таки скажу, по полочкам разложу, чтоб ты до конца всё уяснил. Ты ведь когда в ту аварию лоб в лоб влетел, приложился макушкой о руль так, что у тебя в башке всё наглухо переклинило. Травму мозга ты получил, Олежка, сильную травму. Да, врачи тебя с того света вытащили, зашили, на ноги поставили, да только бесследно такие вещи для человека не проходят. Ну и появился я. Можешь звать меня просто Чёртом, я не обижусь, мне без разницы.

Он сделал шаг ближе ко мне, а я от дикого испуга даже с места сдвинуться не мог, точно ноги в этот бетон вросли.

— А если по-честному, то я твоя собственная часть, просто сильно подавленная. Ты же отлично помнишь, как в детстве из-за издевательств от старшеклассников, которые тебя в школе зажимали, ты внутри от злости выл? А потом, чтоб эту злость сорвать, за гаражами мучал бедных животных? Котят да собак бездомных душил... Помнишь ведь, никуда ты это не дел. И по итогу, как наша мать узнала об этом, испугалась страшно, сразу отправла нас к врачу. Нас тогда таблетками закормили, приструнили, и мы перестали это делать. Но я, твоя тёмная половина, никуда не исчез. Я просто, так скажем, спал всё это время глубоко внутри.

А та авария на трассе меня пробудила, встряхнула как следует.

Чёрт подошел вплотную и нагло похлопал меня по плечу своей тяжелой когтистой лапой, обдав вонью серы и перегара.

— Так что я тебе скажу: тем, что ты меня сейчас якобы отпустил и с цепей снял, это просто метафора твоего подсознания. Ты сам меня наружу выпустил, своими руками. И теперь твоя личность либо просто умрёт, либо будет иногда просыпаться моментами. Так что пока что пока!

Чёрт резко выкинул руку вперед и медленно провел своей мохнатой ладонью прямо перед моими глазами. В ту же секунду тусклый свет лампочки окончательно потух, и вокруг воцарилась кромешная тьма.

Дни потянулись один за другим, только счёт я им потерял очень быстро. Да и как их считать, если вокруг меня осталась одна сплошная, мертвая, леденящая чернота. Я ослеп, оглох для нормального мира, но зато прекрасно слышал всё то, что происходило там, снаружи, где теперь заправляла моя рогатая половина.

Это был настоящий, нескончаемый ад. Я сидел запертым в собственном подсознании и часами, неделями слушал жуткие звуки. До моих ушей долетали истошные человеческие вопли, глухие мольбы о пощаде, плач и страшный, отчетливый хруст ломающихся костей. Я понимал, что всё это творит моё собственное тело, мои рабочие, мозолистые руки, которыми раньше я обрубал металл на заводе. От осознания этого факта хотелось выть, рвать на себе волосы, но у меня внутри этой тьмы не было даже собственного лица.

Иногда, совсем редко, эти невидимые нити призрачного кукловода вдруг ослабевали. Меня буквально выплевывало обратно в реальность, в сознанку, но всего на какие-то жалкие три-пять минут. Я приходил в себя рывком, хватал ртом воздух и сразу видел вокруг ужас: то чужую незнакомую квартиру, то опять тот самый сырой, темный подвал.

В эти короткие мгновения я метался как безумный. Сердце колотилось в горле. Я бросался к лежащим на полу несчастным людям, пытался судорожно сорвать с них веревки или цепи, кричал им: «Бегите, бегите быстрее, пока я это я!» Ловил безумные, испуганные взгляды жертв, которые видели во мне только маньяка-убийцу. Раза два мне удавалось нащупать в кармане сотовый телефон. Пальцы дрожали, путались, я успевал только набрать «02» и дождаться хриплого ответа сонного оператора милиции. Я пытался закричать, назвать адрес, сдать самого себя с потрохами, показать людям, что вот он я ловите меня, стреляйте в упор! Но стоило мне открыть рот, как невидимые ниточки резко натягивались сзади. Язык каменел, трубка выпадала из рук, и чья-то неодолимая, злая сила с размаху утягивала меня обратно в кромешную тьму. Я никогда, ни разу не успевал довести дело до конца.

В этой черноте чёрт иногда приходил ко мне. Он не орал, не бесился, а стоял рядом, едва заметный в темноте, и ядовито, с презрением плевался словами мне прямо в уши:

— Ишь, дёргается он, дурачина стоеросовый! Куда ты суёшься, гнида ты бесхребетная? Никого ты не спасёшь, урод ты криворукий, только зря шкуру свою никчёмную рвёшь. Сиди смирно, падаль, и не отсвечивай. Скоро совсем загнёшься, и духу твоего бараньего тут не останется. Сдохни уже молча, не мотай мне кишки!

Так прошло долгих полгода. Полгода нечеловеческого, непрекращающегося кошмара. Попыток вырваться было много, десятки, но все они разбивались о жесткую хватку твари. Мои силы иссякли полностью. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что уже почти смирился. Душа выгорела дотла, осталась только тупая, серая покорность судьбе.

Чёрт, почуяв это, довольно хмыкал где-то в углу моего запертого разума:

— Ну вот и ладно, допёрло наконец до твоей тупой башки. Давно бы так, скотина.

И именно в тот день, когда я почти сдался, в моей угасающей башке вдруг стрельнула одна простая, но совершенно дикая мысль. Рогатый сказал, что мы с ним теперь одно целое. Мозг-то у нас один на двоих. Травма общая. И если чёрт командует моим телом, значит, его жизнь полностью зависит от моей. А что, если НАВСЕГДА ЭТО ОКОНЧИТЬ? Порешить разом и эту тварь, и себя самого, чтобы прервать эту бесконечную цепочку смертей и чужих слез?

Эта мысль загорелась во мне яркой, спасительной вспышкой. Я перестал бороться за возвращение контроля, я стал покорно ждать только одного следующего короткого момента, когда меня выкинет в реальность хотя бы на пару минут. Мне нужно было всего лишь немного времени и какой-нибудь острый инструмент под рукой.

И этот день настал.

Меня выбросило в сознание внезапно, словно из ледяной воды на берег выкинуло. Я открыл глаза и обнаружил, что стою на собственной кухне. Вокруг вечер, тускло горит лампочка над раковиной. Мои руки были по локоть в темной, липкой грязи, но мне было уже плевать.

Я быстро обвел взглядом комнату и сразу увидел его большой кухонный нож с черной пластиковой ручкой, которым я раньше резал хлеб и сало. Он лежал прямо на обеденном столе.

— Ну уж нет, шабаш, отбегались, — прохрипел я своими пересохшими губами.

Я рванулся вперед, пока тварь внутри меня не успела опомниться и натянуть свои проклятые нити. Схватил нож, покрепче сжал пальцами шершавую рукоятку. В ту же секунду в глубине моей головы раздался дикий, панический вопль чёрта он наконец понял, что я задумал, и попытался перехватить контроль над рукой, рвануть её в сторону. Рука дрогнула, заходила ходуном, но моя суровая, рабочая решимость оказалась в этот последний миг сильнее.

Я зажмурился и со всей дури, на какую только был способен, вогнал холодное лезвие себе прямо под ребра, целясь точно в измученное, бешено колотящееся сердце.

Боль вспыхнула адская, обжигающая, но вместе с ней ко мне вдруг пришло такое невероятное, долгожданное чувство легкости, какого я не испытывал с самой аварии. Наконец-то покой. Настоящий, чистый покой.

Ноги мои подогнулись, и я тяжело рухнул спиной на старый кухонный линолеум. Перед самыми глазами, в уплывающем угасающем сознании, вдруг соткался силуэт чёрта. Только теперь он не улыбался. Его рогатая морда перекосилась от первобытного ужаса и ярости, красные глаза бешено вращались, а сам он корчился, таял и уменьшался, умирая вместе со мной.

— НЕТ! Ах ты ж тварь! Паскуда, что ты наделал?! Зачем, гнида подзаборная?! А-А-А-А-А! — неистово закричал чёрт, срываясь на ультразвуковой хрип, полный бессильной злобы.

Я посмотрел на него в последний раз, криво усмехнулся окровавленными губами и закрыл глаза.