На землю медленно спускался Щедрый вечер. На небе одна за другой загорались звезды, небо наливалось темнотой, в домах зажигались желтые окошки - и совсем скоро ничего уже не было видно, кроме этих желтых окошек и белого, мерцающего снега. Ванечка лежал в кровати под двумя тёплыми одеялами. Мучавшее его воспаление легких не отступало уже месяц - не отступило оно и сегодня, когда все собирались праздновать Щедрый вечер. Ванечка тоскливо смотрел, как сестра крутится перед зеркалом в шубке и зеленом, расшитом красными цветами платке, слушал, как мама стучит ложкой на кухне - готовит щедрую кутю. В дверь постучали, и без приглашения вбежали девочки в платочках, наполнили дом своим щебетом - звали Ванечкину сестру с собой щедровать. Ванечка смотрел на них и то ли от полумрака в доме, то ли от высокой температуры виделось ему, что их красивые, румяные лица - одинаковы. Вот они замельтешили

История вымышлена. Все совпадения случайны. Антон никогда не думал, что обязан чем-то Сатане. Нет, что за чушь. Вот своему отцу, на протяжении последних лет двадцати занимавшему различные должности в областной администрации и по совместительству владевшему небольшим строительным бизнесом - это, пожалуй, да. И еще, без шуток, своим собственным умениям, талантам и везению. Хотя, отцу, наверное, все-таки больше. В конце концов, если бы не отец, то неизвестно чем бы закончилась та дурацкая история. Сколько ему тогда было? Пятнадцать, да. Точнее шестнадцать. Исполнилось шестнадцать, это ведь был как раз его день рождения. Как по-идиотски все тогда вышло, как только его угораздило вляпаться... Антон не любил вспоминать о событиях своего шестнадцатилетия. Эти воспоминания порождали чувство стыда, вины, немного страха. Но сегодня они почему-то лезли в голову. Может потому, что сегодня тоже был

Альтернативная космология "Хроник Шеола" основана на идее о проклятом мире, созданном как противовес реальному миру. Но в то же время Шеол дополняет наш мир, поддерживая некое вселенское равновесие. Пересечение с вечным пост-апокалипсисом реалий Шеола может быть смертельно опасным для нас с вами, однако и в проклятом мире сохраняется некое подобие порядка, достаточного для существования разумной жизни. (Прим. МП.) Милосердие Творца ...Пугающая своей монументальной бесконечностью огненная равнина, будто испещренная ожогами и карбункулами плоть, простиралась передо мной. Казалось, что даже если поле зрения составит триста шестьдесят градусов, то все равно не сможешь обозреть ее. Серные пары, периодически вырывавшиеся из плоти преисподней, заставляли кашлять и отплевываться, жгли глаза, дышать порой было невероятно тяжело; дикий, беспощадный ветер гнал тучи сажи и горячих углей,

Сзади скрипнул снег, сбоку пронеслось что-то быстрое и огромное, пока еще скрытое рядами темных стволов. Линка застыла, зажмурила глаза, ожидая, что вот-вот схватит ее когтистая лапа, утащит с тропы в темноту леса. Но ничего не случилось, только ухнуло где-то вдалеке, будто бы с ликованием. Девочка медленно открыла глаза, робко глянула вперед, где должны были быть темные фигурки остальных. Было четверо, осталось трое. Значит, кого-то все-таки утащили, кто-то не выдержал и побежал. Где-то очень далеко, слишком далеко, раздался надрывный крик, будто кишки живьем вытягивали, тягучий, безответный. Идущая перед ней фигура упала на колени, зажав уши руками и уткнувшись лицом в истоптанный маленькими следами снег. Этот будет следующим. Лес уже лет тридцать дани не требовал, люди отвыкли, перестали каждую зиму дрожать за младших в семье, даже рассказы стариков уже так не пугали. Бабушка иногда

Грязь. Не вода — землянистого цвета вязкая жижа с редкими вкраплениями комьев дёрна. Омерзительно блестит на солнце и источает тяжёлый наполовину торфяной, наполовину гнилостный запах. Преодолевая за последние часы уже ставшим привычным чувство тошноты, сквозь которое порой прорываются глухие позывы к рвоте, я снова и снова прощупываю дубовым шестом пусть через древнее болото. Древнее — ещё в школе учитель говорил, оно образовалось больше восьми тысяч лет назад во время потепления и отступления ледников. Иногда концом своей палки чувствую устойчивую твёрдую почву — тогда делаю уверенный шаг; но чаще либо вообще не достаю дна, либо натыкаюсь на предательские плавучие кочки, ступить на которые — верная смерть. Иду медленно, вдумчиво, целиком полагаясь на свой шест. Последний в процессии, мне должно быть всех легче. Первым же идёт отец. Тоже вооружённый шестом, он исследует местность и

ГЛАВА ПЕРВАЯ Дом Дивилиных у реки. Старый, серый, лупленый. Всякая собака знает. Дверь в дому с приступками узкая, серая, глухая – ни скважинки, ни щелинки, – и для ключа никакой дырки не видно. В ночную пору не достучаться. Да и кому в ночную пору стучаться? – Разве бы вору? – Вору-то, положим, и не к чему, вор и без дверей залезет, на то он и вор. А если вот случай какой, надобность важная… Ну, уж не обессудь – звонка не водится. Одно время на двери висела записочка: ход в окошко . Плутня ли тут чья, или так уж надо было по случаю какой переделки, – действительно, о ту пору поблизости околачивались маляры. Но от этого не легче. Ты сунься-ка, попробуй! – окно-то вон где: сколько ни скачи, не доскачешь, только жилу себе вытянешь. Оно если бы с тумбы или с фонаря… Да тумба-то, на грех, кривая: ехал как-то ломовик, зазевался, зацепил за тумбу, тумбу и своротило, так с тех пор кривою и

Давно это было, а вспомню, как будто вчера. Возвращался как-то казак с женой от кума. Долго они ехали в свою станицу, уже и ночь настала. Думает казак, где б ему с супружницей заночевать. Глядит: а у погоста изба стоит пустая. Много о той избе нехорошего сказывали, да не верил казак россказням. Он аккурат, как полгода с Империалистической вернулся, а потому не боялся боле ни бога, ни черта. Решили в той избе и заночевать. Жена, было упрямиться стала, да только казак ей кулаком погрозил, как она и присмирела. Ну, значится, расстелили скарб свой, да и легли спать. Задремал уже было казак, а тут слышит: за печкой кто-то скребется. Думал, сначала, мыши, а глазам не поверил, как трех чертей увидел. Жирные такие черти, и все аккурат с рогами, как у козла. Другой бы на его месте наутек помчался, а казак лежит и думает: «Неужто германец не взял, а эти возьмут?» Потешаться давай черти над

ГЛАВА ПЕРВАЯ Хорошо на Батыеве – веселое село. Всего вдоволь: и лесу кругом, река под боком. В реке рыба, – не выловишь, в лесу зверь, – чего хочешь, все есть. Одно – жутко. Не больно разгуляешься. А разгуляешься, не пеняй зря: если что недоброе после окажется, сам виноват. Как стоит село Батыево и Спасская церковь построена, не переводится нечисть, и нет на нее никакой потравы: живуча, что черви. Сгинет одна, смотришь, другая уж действует. Иной раз не успела ведьма передать своего ремесла, все равно, где-нибудь другая проявится и почище, не ученая, а роженая . Роженая – это, которая просто от матери какой ведьмою на свет родится. Ученая – так себе, а эта свое возьмет, с роженою шутки плохи, пустяками заниматься не станет, живо такое сделает, век свой вечный не отмоешься. И роженых и ученых на селе водилось не мало. Старики не запомнят, когда бы их на селе не было, и не было человека,

Мелюзга не чувствовала голода, потому что не помнила настоящей сытости — все война да неурожаи, а вот у Генки каждый вечер плавала перед глазами та краюха хлебца с осколками сахара, которую мать когда-то совала ему перед сном, приговаривая: — Нельзя, Генуш, пустым ложиться — бабай будет сниться! Да еще, известное дело, в пятнадцать лет такой жор на человека нападает — спасу нет; поэтому, когда мать перед сном начинала просвеживать воздух и ругать лесозаводовское начальство, Генка мотал на чердак, где с нетерпением и ужасом, зажав в ручонках недоеденные горбушки, ждала его международная делегация со всего Острова. — Подрастающему поколению, — презрительно кивал Генка и неторопливо устраивался на почетном месте — ящике возле теплой дымовой тяги; татарва Загидка, оставшийся Острову от разбомбленного мурманского детдома, — безродный, а потому самый отчаянный, — радостно приплясывал и

Довелось мне как-то ехать в одну деревеньку, года три назад. Стоял я, значит, возле машины, курил и ждал племянника, который с минуты на минуту должен был выйти из подъезда и мы бы вместе отправились в путь. Тогда я ещё был не женат, а одному жуть как не хотелось ехать, вот и уговорил сестру отпустить её сына со мной. А пацанёнок смышлёный — умный не по годам, постоянно что-нибудь рассказывает, улыбчивый парнишка, так что всласть было с ним ехать. Нагруженный провизией и одеждой, племянник вышел из подъездной двери, поздоровался и сели мы оба в машину. Ехать до деревни около четырёх часов, сначала по асфальтированной дороге где-то полтора часа, а потом по бездорожью — так и до самой деревни. Едем значит, разговариваем, темнеет, так выехали только часов в шесть вечера. И тут начал опускаться густой туман, в придачу с окутывавшей машину темнотой. Ехать было невозможно, вот-вот из-за