Иллюстрация Ольги Мальчиковой Родители решили отправить Лёку в пионерский лагерь «Здоровье» в первую смену. Подходила очередь на автомобиль «Москвич», поэтому было не до отдыха на море. По словам бабушки, лагерь был рассадником вшей и энтеритов. А ещё подружки нашептали, что туда на всё лето приезжают интернатские. Они издеваются над девчонками, заставляют их снимать трусики. Лёка уже столкнулась с наглыми хулиганами в одинаковой одежде на первомайской демонстрации. Они прокололи её воздушные шары, отобрали веточки с искусственными цветами. Так что неизбежная встреча с интернатскими пугала Лёку больше ведра вшей или столовой ложки микробов дизентерии. Она решила, что весь сезон будет носить трико даже с платьями и юбками. Вечером ей довелось услышать разговор родителей. — Аня, а ты в курсе, что в этом «Здоровье» не всё слава богу? — спросил папа. — И наша туда совсем не рвётся. —

— Ну, вылезай-ка, анжинеры! Вона справа дом Иваныча, — заорал водитель «буханки», повернувшись вполоборота и весело сверкая глазами. — Через неделю заберу, работайте — не хворайте! — И вам того же, — буркнула Анна. Олег подал ей руку, придержал тяжелую сумку. Они быстро сгрузили оборудование; потом «уазик» радостно взревел и, обдав их облаком вонючего газа, поехал прочь. — Надеюсь, не сопьется за неделю, — резюмировала Анна противным высоким голосом. — До сих пор подпрыгиваю… всю душу вытряс, сволочь. И где дом Иваныча? — Справа, — примирительно ответил Денис. Они огляделись. Небольшая площадь, на которой их высадили, когда-то была культурным и всяким прочим центром деревни Баюхи, о чем свидетельствовало небольшое, но явно административное здание без дворика и ограды, с заколоченными окнами. Наверное, бывший клуб, но таблички на нем не сохранилось, да и не пользовались им давно:

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Юра был довольно странным для парня своих лет. Если другие выряжались в яркую одежонку, чтобы запрыгнуть — якобы — за рамки дозволенного, он просто подчеркивал таким способом, как сильно непохож на всех нас — и на обычных «совпаршивцев», и на «штатников», и на всяческих других. Сейчас я почти уже не помню деталей нашей первой встречи, а ведь была она по-своему судьбоносная. О чем-то мы с ним разговорились, может быть, о джазе, а может, о блюзе, о Георгии Гараняне, или об Александре Цфасмане, или даже об Эдди Рознере — неважно; свелось знакомство само собой, непринужденно. Я стоял у «Музторга» и пытался без особого успеха вычислить фарцовщика, но в основном толкались у дверей такие же неприкаянные ребята моего возраста. На поиски меня отправила оказия — выигранная в карты у Кольки, сына парткома, пластинка «Джаз Кингс». Вообще, на самом деле Колька мне

Иллюстрация Ольги Мальчиковой …Ирочка перестала дрожать. Я бережно уложил дочь и опустился в кресло. Стыдно признаться, но мне, взрослому мужику, боязно отойти от небольшой лампы. Ночник освещает детскую мягким приглушенным светом, отбрасывает на ковер полукруг цвета мандарина, создает иллюзию покоя. Остатки томатного сока в стакане, стоящем на столике, кажутся грязевыми разводами, словно скрывающими важную улику. На полу, возле лапы измученного плюшевого мишки, валяется злополучный крестик. В углах копошатся тени. Я кажусь себе одиноким постояльцем в огромном отеле, населенном призраками. Тихие голоса в смежном номере, шепотки за дверью, шаги наверху. Это вернулось прошлое, оно никогда не отлучалось далеко, следило за мной. А сегодня вышло из-за угла с улыбкой маньяка, поджидающего жертву. И вот я снова девятилетний мальчик, худой и улыбчивый. Папа и мама вместе, позади третий класс

Они сидели у лагерного костерка, небольшая группа американцев, которые возвращались от Гудзонова залива на юг из-за угрозы жестоких морозов. Сидели молча, закаленные невзгодами севера, привыкшие к неожиданностям, которые несет человеку каждый новый день. Трое мужчин курили. Две женщины жались друг к другу. Вспышки пламени то и дело выхватывали из мрака ночи их лица на фоне карликовых елей. Негромкое журчание напоминало, что река Олбани, напротив, стремится к заливу, торопясь покинуть эти необжитые места. — И все-таки, — заговорил наконец профессор Торберн, — я никак не могу понять, какое отношение имеет этот простой круглый след на выступе скалы к исчезновению наших проводников. — У него, сухаря по натуре, даже голос звучал сухо. — Просто невероятно… — Проводники знали, что к чему, — ответил геолог Джандрон. — Я тоже знаю, — он потеребил свои аккуратно подстриженные усы. Глаза у него

Говорят, что скоро будет конец света. Опять. Марвик, ругаясь про себя на жару и скудоумие местных крестьян, слушал как двое из них, предсказывают очередную кончину всего на свете. Охотник уже давно работал в местных краях, поэтому сперва конец света должен был наступить от сильных морозов (это стужа точно дьявол прислал, что бы в аду жарче было), потом снегопада (это грехи нам на землю падают), потом неожиданной оттепели (это черти разогрели землю снизу!), потом паводка (слезы ангелов нас топят), вот теперь пришла жара (что-то про дверь из ада). Рассказам конечно не верилось и на стертый грош, но часто Марвика просили отбить "дьяволово племя", один раз даже говорили, что всё начнется в погребе мельника Ириса, как раз там, где у него находится огромные запасы с самогоном, и дескать подвал надо очистить, а бутыли открыть и проверить. Но на самом деле охотник был в тех краях так

Меня зовут Александр. Мне 39 лет. До недавнего времени я не верил в мистику и паранормальное. Да в общем-то я и сейчас ни во что подобное не верю. Все происходящее со мной, скорее всего, имеет вполне научное объяснение. Эту историю я пишу с подачи моего врача-психотерапевта, к которому был вынужден обратиться за пару месяцев до написания этих строк. Он считает, что нельзя запирать себя в клетке наедине со своим страхом. И единственная возможность побороть свой страх это разобраться в нем, и не боятся о нем рассказывать. Данная история - это ключ от моей клетки. Анализируя все происходящее, я пришел к выводу, что источником и стартом происходящих событий стала печальная история, которая приключилась в 2008 году. Весной 2008 года я работал в Москве в компании, занимающейся инвестиционными фондами. Этот бизнес был на пике и я получал очень хорошие деньги. Сейчас я даже понимаю, что те

I Поздним вечером, около полуночи, сидели у потухающего камелька пятеро старых друзей и рассказывали друг другу истории. Многие думают, что в теперешнее время этого больше не случается. Бывало изредка в начале прошлого столетия, стало учащаться к середине, потому во времена Тургенева, казалось — постоянно где-нибудь да собираются старые друзья у камелька и рассказывают истории; а теперь, действительно, об этом совсем не слышно, ни у нас, ни за границей, — во Франции, например. По крайней мере, повествователи нам об этом никогда больше не говорят. Боятся ли они удлинить свое повествование и утомить занятого читателя, хотят ли непременно выдать рассказ приятеля за свое собственное измышление, или, может быть, действительно нет больше таких, приятных друг другу людей, которые засиживались бы вместе у камелька и умели слушать чужие истории — кто знает? Но хоть редко — а это случается и в

Его Бог умер. Закричал — страшно, отчаянно. И умер. Задолго до смерти Бог забыл его. Любовь, гнев, ужас, прикосновения к изнанке сердца — ничем подобным не выдавало себя Божество. Ни с неба, ни из ментальных недр не звучал властный голос, проговаривающий заповеди и постановления. Он к этому молчанию привык. Жил автономно. Однако атеистом не был, ведь знал, что его Бог существует где-то в запредельном месте. А теперь что-то случилось там, и предсмертный божественный крик прошел трещиной сквозь слои бытия и достиг тончайшего призрачного нерва в его сердце, которым он ощущал божественное. Он закричал, завыл. Фонтаном черной крови хлынул его голос. Дело было летней ночью. Он видел над собой звездное небо с клочьями облаков и нацеленные в космос пирамидальные тополя. Умолкнув, осмотрелся. Похоже, весть о смерти Бога застала его спящим под каким-то забором на ложе, составленном из сидений от

Записки психопата Конечно, меня с детства считали извращенным. Конечно, меня уверяли, что моих чувств не разделяет никто. И я привык лгать перед людьми. Привык говорить избитые речи о сострадании и о любви, о счастии любить других. Но в тайне души я был убежден, и убежден даже и теперь, что по своей природе человек преступен. Мне кажется, что среди всех ощущений, которые называют наслаждениями, есть только одно, достойное такого названия, - то, которое овладевает человеком при созерцании страданий другого. Я полагаю, что человек в своем первобытном состоянии может жаждать лишь одного - мучить себе подобных. Наша культура наложила свою узду на это естественное побуждение. Века рабства довели человеческую душу до веры, что чужие мучения тягостны ей. И ныне люди вполне искренно плачут о других и сострадают им. Но это лишь мираж и обман чувств. Можно составить такую смесь из воды и спирта,