Удивительно, но эти церкви стояли прямо друг на против друга. Церковь Христа-На-Креста и Иисуса-Распятого-На-Кресте. Раньше это были самые непримиримые соперники. Монахи подливали другим монахам ослиную мочу в вино, по ночам воровали друг у друга репу с церковного огорода, а при виде друг друга крестились так, словно видели беса. В итоге много лет назад отцы церкви встретились, и устроили большое обсуждение. Говорят что пока обсуждали свою точку на веру, было выбито столько старых зубов, что потом их собирали лопатой. А когда все поняли, что их церкви одинаковы абсолютно (даже режим дня и еда во время поста по дням была одинакова), старые божьи люди выдергали остатки бород друг друга, и объявив соперника богохульниками, продолжили эту вражду. Так что было неожиданно видеть эти два здания, да еще через дорогу друг от друга. Наверняка с утра под воротами монахи находили всякие неприятные

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Пахнет можжевельником. Будто срываешь бирюзовую хвою и растираешь ее пальцами. На детских праздниках всегда этот запах — запах веселья. Впорхнула стайка детей — девочки с огромными, размером с голову, белыми бантами, мальчишки с лоснящимися рукавами. Определяю, что это начальная школа, октябрята. В клубе тесновато и жарко. Хочется пить холодную, а если холодной нет, то и теплую пепси из стеклянных бутылок с красно-синей наклейкой и послать к чертовой матери эту халтуру на детском празднике. На дворе май. Ртутный столбик поднимается выше из-за разгоряченных с улицы детей. Следом заходят мамы — из тех, что не отпускают своих дитяток ни на минуту. Некоторые одеты скромно — типичные «серые мыши», на других кричащие блузки с широкими рукавами, видимо, пошитые по выкройкам из журнала «Бурда». За окном шумят тополя. Переругиваются обыватели в одной из

— Круто, на картинге погоняем! — Костика переполняли эмоции. — Может, и не погоняем, — сказал Стас. — И правильно говорить — «на картах». Костик оторвался от окна «Мазды», от рябинового подлеска за ним, и беспокойно глянул на отца. — Почему не погоняем? — А вдруг закрыто. — Или тебя за руль не пустят, малявка, — с превосходством сказал Макс. — Тогда и тебя не пустят! — Мне двенадцать. — Макс лыбился, обернувшись к младшему брату с переднего пассажирского сиденья. — Меня даже за болид пустят. — Не пустят! — Так, — успокоила всех Катя, — без паники. Разберемся на месте. — Ты на дорогу смотри, — сказал жене Стас. — Получишь права — вот тогда и будешь советы давать. Лучше указатель ищи, а то проедем. В зеркале заднего вида Стас встретился взглядом с Катей и примирительно поднял руки. — Вас понял, капитан. Есть искать указатель. — Похлопал Костика по колену. — Все будет хорошо. Ты уже

I Пака сидел в высокой беседке у забора своей дачи и смотрел в поле. Случилось, что он остался один. А случалось это не часто. У Паки была гувернантка, был студент, который учил его кое-чему первоначальному; да и Пакина мама хотя и не пребывала в его детской неотлучно, — у нее же ведь было так много этих несносных светских обязанностей, отношений, — но все же очень заботилась о Паке, — был бы Пака весел, мил, любезен, не подходил к опасностям и к чужим нехорошим мальчикам и знался только с детьми семей из их круга. И потому Пака почти постоянно был под надзором. Уже и привык к этому, и не делал попыток освободиться. Да еще он был так мал: ему шел только восьмой год. Иногда утром или днем, когда еще мама спала или уже не было ее дома, гувернантка и студент находили вдруг какие-то неотложные темы для разговора наедине. Вот в такие-то минуты Пака и оставался один. Был такой тихий и

Продолжение рассказа Зрение Третью неделю подряд весь город говорит о моей старшей сестре. Валя Якимова — одаренная девочка. Круглая отличница, активистка, староста класса. Первые места на региональных олимпиадах по алгебре, в местной газете ей даже посвятили статью на целую страницу. В начале этого учебного года директор в шутку сказал на линейке: «Если Валентина Якимова не возьмет золотую медаль, я сложу с себя полномочия». А может, и не в шутку, но это неважно: все прекрасно понимали, что при таких условиях полномочиям директора ничто не угрожает. А впрочем, теперь неважно вообще все. В позапрошлый понедельник Валя закрылась в ванной и наглоталась таблеток из домашней аптечки. Я вернулась из школы, а дома какие-то люди в белых халатах, и мама в слезах, и папа уводит меня в комнату, повторяя «посиди тут, не выходи пока, пока не выходи, хорошо?». Дальше все застлал черный туман, и

В день, в который исполнилось бы тридцать лет их союзу, и спустя двадцать лет после выплаты подати, когда его семья отправилась на военную службу Императору, Хакоб Мальтен увидел тень своей жены. Он находился в зале переписей внутри дворцового комплекса Администратума, сидя на скамье вместе с дюжиной других писцов вокруг длинного железного стола, уставленного высокими грудами манускриптов. Сервочерепа парили над головами писцов, диктовавших выжимки из отчетов, корреспонденции, нормативных поправок и всех прочих разновидностей бюрократического хлама, ежеминутно производимого умирающим миром-кузницей в осажденном Империуме. Черепа сохраняли информацию, после чего пергаменты в зависимости от их значимости либо уничтожались, либо отправлялись в архив. Документам, над которыми трудился Мальтен, было несколько десятков лет. В большинстве из них подробно расписывались забытые транзакции между

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Есть старая песня про Билли Мешка-с-костями. Готов поспорить, большинство из вас ее знает, но это лишь малая часть истории. У меня в глуши кузены — их предки жили по соседству с его семьей. Когда я был маленьким, моя двоюродная бабушка Уинни поведала мне все, как рассказали ей, в ту пору девчонке чуть старше меня. Давным-давно у подножия лесистых гор — в нескольких милях к югу от нас — в ветхой хижине жил мальчишка. Звали его Билли Боггс. Папа Билли гнал самогон из кукурузы, коры кизила и сосновых шишек. Продавал это пойло в городе, но оставлял себе слишком много, чтобы разжиться монетой. Мама Билли работала швеей и прачкой, но была не в силах даже себя держать в чистоте. Бабка тоже жила с ними и тратила деньги на жевательный табак, хотя могла бы накормить всю семью. Билли исполнилось семь, и в нем не было ничего особенного — ни хорошего, ни плохого. Как

Остановка Асфальт на подъезде к Жданово заменили, а вот остановка осталась прежней — вся в дырах и проплешинах, через которые была видна застрявшая в цементе арматура. Изнутри темнели какие-то агитационные плакаты — то ли зовущие на давно прошедшие выборы, то ли на какие-то бесполезные собрания. Рядом с остановкой торчал огромный цементный пшеничный колос с надписью «Колхоз „Пламя“». Он тоже не изменился за прошедшие годы — лишь еще больше потемнел да рельеф на самой его верхушке уже начал осыпаться. Семен подтащил свою сумку к остановке, присмотрелся было к лавочке, но та, грязная и обшарпанная, не вызвала в нем доверия. Тогда Семен поставил сумку на асфальт, где почище, достал сигарету — и закурил. Обернувшись на дорогу, он проводил взглядом исчезающий за поворотом автобус. Когда тот скрылся окончательно, Семен стал смотреть по сторонам. Сверху палило солнце. Пахло разогретым

Люди страшатся смерти, как малые дети потемок; и, как у детей, этот врожденный страх усиливается сказками, так же точно и страх смерти. Фрэнсис Бэкон, «О смерти» (пер. З. Александровой) Тыква, безликая и безглазая, но все равно пугающая, уставилась на Бакстера, когда тот устроился напротив нее с ножом. Еще днем он расчистил место на кухонном столе, убрал старые фотографии, билеты на поезд и счета из ресторанов, которые накопились за годы. Кэти хранила все это в большой коробке из-под сигар под кроватью, он всегда посмеивался над ней за это проявление сентиментальности. Но теперь, когда она умерла, Бакстер про себя благодарил ее за предусмотрительность. Он провел пальцем по морщинистой жесткой кожуре большой тыквы, представил, как она будет выглядеть после завершения работы. Кэти каждый Хеллоуин настаивала на этой традиции, которая поддерживалась в доме чуть ли не с ее детства. Вырезать

Иллюстрация Ольги Мальчиковой 1 Получили, наконец, бумагу: Наташу принимают в пансион на казенный счет. Надо было радоваться, но мама заплакала и стала просить папу не отдавать Наташи. Папа сердился. — Но ты пойми, — говорил он с дрожью с голосе, — но ты пойми, что не сегодня-завтра я умру. Что будет с девочкой? Папа говорил правду, но маме казалось, что если около нее не будет этой девочки с мягкими, чуть вьющимися рыжеватыми волосиками, с большими изумленными глазами, с маленькими неокрепшими плечиками, жизнь станет похожа на серую паутину и нечего будет делать, разве замотаться в паутину и уснуть мертвым сном. Решили написать две записки: «оставить дома», а другую «в пансион». Положили записочки на ночь к образу Николая Чудотворца. Утром Наташа сама вытянула записочку — «в пансион». Она плохо себе представляла пансион и думала только о том, как, должно быть, интересно ехать по