Мои пальцы невольно дрожат когда я, ссутулившись подобно гигантскому насекомому, набираю на компьютере этот текст. Я не хочу писать это, но у меня нет выбора - я должен задокументировать всё произошедшее здесь. Я мог бы писать это медленно, вдумчиво и понятно, но я не могу - писательским талантом я никогда не обладал, да и сейчас я совершенно не в том положении чтобы превращать это в профессиональное сочинение. В конце концов, мне нужно торопиться, нам всем сейчас нужно торопиться. Кусочки штукатурки, упавшие со стен, уже начали шевелиться словно маленькие тараканы, а значит у меня осталось совсем немного времени. Я должен дописать это пока оно не добралось до меня. Я слышу как треск железа в трубах за стеной сменяется хлюпаньем внутренностей.....это плохо, это очень плохо. Я должен, ДОЛЖЕН закончить это пока оно меня не достало. Заранее скажу - мне наплевать если вы сочтёте это

ВНИМАНИЕ: история содержит ненормативную лексику/жаргонизмы, и в силу своих особенностей не может быть отредактирована. Начиналось всё культурно. Витёк шёл пешком по окраине Красноярска тёплым летним утром в офис где он доблестно трудился программистом на благо туристической отрасли. Втыкая в экран китайского смартфона, любезно подсовывавшего ему всё новые и новые видосики, Витёк не заметил как от новой "Волги" шагнул ему наперерез высокий бритый налысо человек с цветным пакетом в руках, и размахнувшись этим пакетом с силой приложил его Витьку прямо в лоб. - Тюк! Витёк сел на землю вытаращив глаза и тут же, обвив его сзади, эффектная блондинка с вульгарно накрашеннымиьярко красными губамитвоткнула ему в шею шприц с огромной ветеринарной иглой, мгновенно впрыснув содержимое и с какой-то противоественной грацией поймав в воздухе выпавший телефон жертвы. Обмякшего Витька посадили

Женщина смотрит на меня и улыбается. Её болезненная кожа натянулась и, кажется, сейчас лопнет. Не разжимая зубов, она говорит: — И всего 10 минут до метро! Мне кажется, что лопнувшие капилляры в её глазах складываются в рисунок. Она подходит ко мне ближе. — Для Вас даже могу сделать скидку. Я смотрю на её руки, которые она нервно сцепила вокруг ключей. На них какая-то сыпь. Я вижу, как она чешет ладони и говорю: — Ремонт тут так себе, но, думаю, скидка меняет дело. Она почти искрится от напряжения и отвечает: — Вы можете сделать ремонт сами, насчёт этого легко договориться. Она подходит ещё ближе. Она вся чешется и продолжает: — Вам не стоит волноваться. Я начинаю понимать, что скидка должна была быть и побольше, когда при первой уборке на новом месте выметаю из-под ванны труп крысы. После первой недели жизни тут я ловлю себя на мысли, что вся квартира похожа на гниющий фрукт. Словно

Иллюстрация Ольги Мальчиковой — В Ульцинь можно попасть двумя способами, — тоном бывалого путешественника объяснял Виталик Але перед полетом. — Дойти пешком от аэропорта до автобусной станции или тормознуть на остановке проезжающий автобус. До станции минут десять ходьбы, а остановка — рядом с аэропортом. У нас сумки, поэтому первый варик отпадает. Третий варик, о котором Виталик умолчал — взять такси, — Але нравился больше прочих. Его Виталик не рассматривал: дорого. Але осталось лишь вздохнуть про себя. — А как ты узнаешь, какой автобус надо тормознуть? — спросила она. Виталик глянул на нее поверх солнечных очков, кривовато сидевших на горбинке греческого носа. — Станем махать каждому. На «Винском» пишут, в Черногории это так работает. Не кипишуй, Свинникова. В ответ Аля Винникова привычно назвала Витальку Мамонова Омоновым. На земле все сложилось иначе, чем сулил форум Винского.

Когда мне исполнилось пять лет, родители разменяли с доплатой однушку на двухкомнатную квартиру в девятиэтажке. Перловка как район, прямо скажем, была так себе – к нашему балкону жались двухэтажные бараки, у подъездов которых собиралась местная пьянь. Под окнами располагалась котельная, из нее по ночам раздавались пьяные крики, хохот и стоны. На веранде во дворе нередко находили измазанные клеем пакеты, а в ржавой «ракете» всегда было насрано. Сразу за бараками – большой рынок, куда мама ходила за продуктами, и где рыскали стаи тощих дворняг. Родители предостерегали, мол, они переносят бешенство. К рынку примыкала железная дорога, а вдоль шла грязная аллея, где меж деревьев возникали стихийные свалки. По ту сторону железки стояло несколько цыганских домов, и нам строго запрещалось гулять там: говорили, что цыгане воруют детей, отрезают им руки-ноги, ослепляют и заставляют побираться.

В этот зимний субботний вечер Валентин Снегирёв находился дома и в полном одиночестве листал новостную ленту в социальной сети. За окном свистела вьюга, а на фоне густой черноты мелькали крупные снежинки. Откуда-то издали слышались проезжающие автомобили и треск плотного снега под колёсами. Заснеженная улица оказалась в плену непривычной для большого города тишины - видимо ни один человек не решился выйти наружу в такую погоду. Валентин в очередной раз бросил взгляд на термометр за стеклянной дверью балкона, прищурился и убедился, что температура понизилась ещё на одно деление - сейчас прибор показывал отметку в -39 градусов по Цельсию. Холодный воздух неприятно прошёлся по шеи и рукам, заставив парня передёрнуться. Вообще, когда Снегирёв только заселялся в квартиру, ему сразу не понравилось расположение балкона. Находился он слишком близко к кровати и к рабочему месту, поэтому в

Девушку звали Настей. Как звали остальных — уже никто и не помнил толком… Леший — вроде бы Лёха? Мелкий не знал. Он с трудом вспоминал и собственное имя. Оно осталось там — в другом мире, со взрослыми, со школой, со своими, в том мире важными, а сейчас такими смешными проблемками… Мелкий и есть Мелкий — так повелось. *** — Итак, ещё раз по списку… кофе, батарейки, обухов… для Вафли — колёса, опять сопли до колена висят. Вафля, как там твои колёса называются? — Леший валялся на единственном диванчике в убежище, остальные сидели кто где. Настя, как обычно, возилась со своими ногтями, сидя у светильника. — Смотрите, чтоб в инструкции было написано «антигистаминное», — прогнусавил Вафля, часто моргая слезящимися глазами. — Антиглистаминное, придурок… будто у нас там времени вагон будет, твою инструкцию изучать, — сплюнул Рыжий на пол. — Ладно, Вафля, сам найдёшь, — успокаивающе сказал

Екатерине Кузнецовой посвящается 1. Наташа Наташа подслушала, как парни решают: какую из девчонок убить и съесть. Случилось это на восьмой день после гибели Стаса, а может, и на девятый, — чувство времени под землей у нее сбилось, а если ориентироваться на чувство голода, так вообще минуло не меньше месяца. Такая тема — кого съесть — уже возникала. Давно, когда у них оставались продукты. Когда никто не сомневался, что их ищут и скоро найдут. Тогда они шутили, прикалывались: будем тянуть спички, но пусть Светка тянет два раза. Она обиделась и надулась. Не любила шутки про свою полноту. Они поржали. И над идеей со спичками, и над Светкой. Время шуток прошло. Сейчас двое парней всерьез выбирали, кому из трех девушек умереть… Без спичек, те давно закончились, а последнюю зажигалку берегли как зеницу ока. Вернее, не последнюю, но про вторую Наташа никому не сказала. Она затаила дыхание. Так

Сумрачным ноябрьским утром 1867 года над Парижем угрюмой коммуной толклись сизые тучи, извергавшие из недр то холодную морось, то снег. Чахлые снежинки ложились на облезлую черепицу столичных крыш, на чугунные колпаки фонарей, на брусчатку бульваров и непролазную грязь предместий — и растворялись, оставляя за собой еще более густой оттенок серого или черного, чем прежде. С одной и той же отупелой безысходностью гибли они в мутных водах Сены, на облезлом куполе Дома инвалидов, на цилиндрах нервных буржуа и лотках уличных букинистов. Но тоскливей всего падалось им на Севастопольском бульваре, прорубленном в сердце города бароном Османом; там, выстроившись кружком в десяти шагах от модной лавки господина Льебо, приглушенно галдела толпа. Внутри первого круга сомкнулся еще один — с полдюжины сонных и злых полицейских. Центром же служил обнаженный труп, бледным насекомым распростершийся на

Это как бросить курить. Выходишь из квартиры, закрываешь её на ключ, на всякий случай проверяешь – а точно ли закрыто? Бросаешь взгляд наверх, там обычно сидят комары и ждут, когда ты откроешь дверь, чтобы проникнуть в твоё жилище. И плевать, что сейчас зима, и вместо комаров там только пыльная паутина, сухие паучьи шкуры и их бывшая еда, в основном в виде таких же высохших мух. Привычка, она такая. Открываешь скрипучую подъездную дверь, идёшь на улицу… и не закуриваешь. И вроде бы всё нормально, ты уже почти привык, но всё как-то не так. Вот именно на этом месте ты обычно уже закуривал, каждый день, много лет. Но сейчас – ты просто проходишь мимо этого «ритуального» места. Появляется ощущение неправильности ситуации. Кажется, что так быть не должно. Внезапно ты чувствуешь запах сигаретного дыма, хотя рядом точно никто не курит. И вот ты проходишь достаточно далеко, это чувство