Весна наступила небывало рано, ещё в марте вытопив снег с лужайки вокруг дома. А в апреле уже и земля подсохла; к небу потянулась высокая густая трава. Фёдор Михайлович пятый год жил здесь, но не уставал дивиться, как сложно устроена природа. Вон лес вздымается в сотне метров — там снег по колено, только почернел. А возле его коттеджа на опушке прёт из-под земли буйное малахитовое торжество. Вон, стрекоза блеснула крыльями на солнце. Красота! Почистив крытый каменный мангал во дворе, Фёдор сложил поленья. Зажмурился, глядя на утреннее апрельское солнышко. Небо чистое, ни облачка. Разжёг. Принёс котелок и закрепил на крюк под крышей мангала. Долил воды — раньше бы сразу полный от колодца дотащил, но сейчас спина уже не та. Проще ещё одну ходку сделать, чем потом с поясницей маяться. Он вдохнул прохладный прозрачный воздух и подумал, что к мясной похлёбке хорошо бы водочки. Кажется, в

ВНИМАНИЕ: история содержит ненормативную лексику/жаргонизмы, и в силу своих особенностей не может быть отредактирована. Начиналось всё культурно. Витёк шёл пешком по окраине Красноярска тёплым летним утром в офис где он доблестно трудился программистом на благо туристической отрасли. Втыкая в экран китайского смартфона, любезно подсовывавшего ему всё новые и новые видосики, Витёк не заметил как от новой "Волги" шагнул ему наперерез высокий бритый налысо человек с цветным пакетом в руках, и размахнувшись этим пакетом с силой приложил его Витьку прямо в лоб. - Тюк! Витёк сел на землю вытаращив глаза и тут же, обвив его сзади, эффектная блондинка с вульгарно накрашеннымиьярко красными губамитвоткнула ему в шею шприц с огромной ветеринарной иглой, мгновенно впрыснув содержимое и с какой-то противоественной грацией поймав в воздухе выпавший телефон жертвы. Обмякшего Витька посадили

Женщина смотрит на меня и улыбается. Её болезненная кожа натянулась и, кажется, сейчас лопнет. Не разжимая зубов, она говорит: — И всего 10 минут до метро! Мне кажется, что лопнувшие капилляры в её глазах складываются в рисунок. Она подходит ко мне ближе. — Для Вас даже могу сделать скидку. Я смотрю на её руки, которые она нервно сцепила вокруг ключей. На них какая-то сыпь. Я вижу, как она чешет ладони и говорю: — Ремонт тут так себе, но, думаю, скидка меняет дело. Она почти искрится от напряжения и отвечает: — Вы можете сделать ремонт сами, насчёт этого легко договориться. Она подходит ещё ближе. Она вся чешется и продолжает: — Вам не стоит волноваться. Я начинаю понимать, что скидка должна была быть и побольше, когда при первой уборке на новом месте выметаю из-под ванны труп крысы. После первой недели жизни тут я ловлю себя на мысли, что вся квартира похожа на гниющий фрукт. Словно

Меня будят барабаны, звучащие в мрачные минуты перед рассветом – исповедник порой говорил мне, что предутренний час черен, словно душа еретика. Однако, когда я встаю с соломенного тюфяка в своей келье, кажется, будто это была лишь тень ночи, воспоминание. Темнота безмолвствует. Леса за пределами Приюта хранят свои тайны. А барабаны звучат лишь у меня в голове – кошмар, не более того. Они снова мне чудились. Я опускаюсь на колени, и мои старые кости скрипят. Суставам больно, спина протестует. Но я всегда молюсь после подъема. Я молилась каждое утро на протяжении шестидесяти лет, проведенных на Карканисе, и будь я проклята, если перестану это делать теперь. Слова успокаивают меня – Катехизис Мирской Веры. Чтобы произносить его, я не нуждаюсь в напоминаниях планшета или книги. Эти слова – часть меня, они начертаны прямо в моей душе. Я последняя в своем роде на этой планете, и каждое утро я

Тело стояло прямо, в форме креста, обнаженное и не стыдящееся этого. Оно принадлежало мужчине, хотя это и мешали определить наверняка анатомические вырезы, равно как и общее обезображивание жертвы. Это выглядело почти как ритуал. Своего рода заявление. Мабет была искусна в наблюдениях. У нее был верный глаз – ну, или так шутил Хакасто. Талант, как говорили некоторые. Старый мастер был ей как отец. Он обучал ее всему, что знал сам, пока в конечном итоге она не превзошла его. Ремесло Оки Хакасто стало ремеслом Мабет: она была его единственной ученицей. Тогда перед их работой преклонялись по всему миру, знать и олигархи рвались позировать для великого Хакасто и его протеже. Деньги, слава – недостатка не было ни в чем. А теперь… Говорят, запахи запоминаются сильнее всего. Сидя в этой пустой церкви, в воздухе которой разило медью, Мабет вспомнила своего наставника. Конец его творчеству

Есть у меня один из настоящих друзей, точнее уже был, так как перестали общаться, после случившегося и увиденного мною. Но об этом позже. Зовут его Шамиль. Учились с первого класса, в одной школе. Сидели за одной партой, вместе гуляли, играли в футбол и были, собственно говоря, настоящими друзьями. После девятого класса собирались даже в один колледж поступать. К сожалению, наши пути резко разошлись, хотя по-прежнему мы дружили. Ходили друг к другу в гости, обзавелись семьёй. Шамиль к моему удивлению, сколько я его знаю, подался в мусульманство. Стал частенько посещать мечети, вести подобающие мусульманам обычаи, молиться три раза в день, не важно даже где находясь. Мог общаться со мной, потом резко встать, разложить ковёр и начать молиться. Для меня это было дикостью, так как я его таким никогда не видел, он всегда придерживался либеральных взглядов, по разговорам был настоящим

Прекрасной и талантливой Серене за ее безграничную любовь и помощь в битве в Царстве Хаоса… ПРОЛОГ Гомон грачей, взлетевших с крон деревьев, наполнил воздух хриплым карканьем. Испуганный скакун встряхнул головой и фыркнул. Рыцарь тихими словами успокоил боевого коня и направил его дальше в чащу. Ветви, словно когти, царапали по его тяжелым доспехам, а ледяной ветер заставлял сучья деревьев, похожие на кости, судорожно вздрагивать. Вторая лошадь заржала, топая копытами. Рыцарь повернулся в седле, посмотрев на своего спутника, одетого в плащ с капюшоном. Резко дернув поводья, человек заставил коня успокоиться. — Простите, мой лорд, — прошептал человек в капюшоне. Не произнося ни слова, рыцарь повернулся и продолжил путь. Подняв глаза к небу, он всматривался сквозь толщу ветвей. Наступал вечер, и в темнеющем небе уже сияли первые звезды. В зарослях раздавался шум каких-то невидимых

Ночь должна быть такой же яркой как день, чтобы люди наконец то спали спокойно. Первобытный страх темноты ошибка, мы боимся то, что в ней прячется. Взгляды неизвестного следят за каждым движением, знают все тайны, видят слабости. Сколько я не спал ночей думая об этом? Всякий раз нужно смотреть наперед, без остановки работая, чтобы быть на шаг впереди. Промедления убивают и в какой-то момент, я окажусь трупом. Только смерть перестаёт быть страшной, когда жить ещё страшнее. Надеюсь, руки моих ополченцев не дрожат, иначе всё пропало. Мотивационные речи имеют свой предел. Скоро зима, слова станут звуками, которые не заглушат урчащие животы. Сколько ещё придется врать старикам о прекрасном будущем? Стою перед ними с выпяченной вперёд грудью и поднятым носом, делая вид что всё знаю. На деле, только военная форма даёт мне власть, а снять её, то буду для них просто глупым мальчишкой. Как так

Обломок сошел с орбиты и приземлился где-то за горизонтом. Произошедший при его падении взрыв озарил ночь, и вспышка отразилась в токсичных облаках Эремуса. Доминик Серофф поднял свой бокал амасека. – Ваше здоровье, инквизитор, – произнес он, обращаясь к Ингрид Шенк. Та приподняла свой в ответ: – И ваше, лорд-комиссар. Амасек был скверного разлива. Он имел привкус машинного масла, а от приторности у Сероффа сводило язык. Это было лучшее, что они с Шенк могли раздобыть. Хорошего амасека невозможно было найти нигде на Эремусе. Эта убогая синтетика являлась наименее отвратительным вариантом из доступных. Она хотя бы была крепкой и после глотка грела Сероффу грудь. Комиссар и инквизитор сидели на балконе апартаментов Сероффа на вершине тонкой башни из почерневшего рокрита и железа. Она возвышалась над бескрайней панорамой обветшалых построек и руин, которые покрывали всю поверхность

После Бафомета его перевели. В Астра Милитарум не бывало передышек, не было конца убийству. Никогда. Смерть, смерть, смерть – неофициальная мантра Имперской Гвардии. Капрал Кулли обвел взглядом бесконечную серость внешних жилых массивов и вздохнул. Позади него величественно уходила в облака главная игла улья Лемегетон, но мир-улей Волтоф все равно оставался одним из самых депрессивных мест, какие ему доводилось видеть в жизни. Ниже того куска разбитого феррокрита, на котором он стоял, первая секция рыла ямы под отхожие места. Он заметил, что Стальной Глаз смотрит на него. Луковицеобразный аугметический глаз мастера-снайпера блеснул металлом в сумрачном смоге, а затем она отвернулась. Над ними на огромном гололитическом дисплее мерцали дневные нормативы продукции, часовые квоты и порядок ротации смен. – Труд во имя Императора есть добродетель! – возвестила система массового оповещения. –