Городок утопал в зелени каштанов. Узкие кривые улочки, вымощенные брусчаткой, сплетались и расплетались самым неожиданным образом, будто смеясь над всеми понятиями о фризийской любви к порядку. Разноцветные дома росли на этих улочках тоже совершенно беспорядочно, как грибы с черепичными шляпками. Номеров на домах не было, только медные дощечки с именами хозяев. А где нет дощечки, там, уж во всяком случае, есть дверной молоток — можно постучать и спросить: "Не здесь ли живет господин такой-то?" Новичок не смог бы работать в этом городе ни почтальоном, ни извозчиком. Часы на ратуше пробили два. Распахнулись двери городской гимназии, и на улицу высыпала стайка учащихся. Взвалив на спину увесистые ранцы, ребята поспешили по домам. Маленький Херманн Снеллен как раз хотел бы, когда вырастет, стать почтальоном. Это ведь так интересно. Ходишь по разным домам, заглядываешь в окна. У

— Только не подходи к водичке близко, а то унесет. Сара не заметила, как они дошли до берега. Сам путь через бескрайнее поле помнился весьма смутно. Вроде старушка все нахваливала свой новый посошок и звала какого-то Яшку. Заговоренные от ран ноги не чувствовали ни травы, ни холода, ни влажности, ни усталости. Река с шумом несла свои воды куда-то на юго-запад. Интересно, откуда она течет? И что это вообще за река такая? Луна швыряла вдоль маслянистой поверхности радужные камушки. Ветер, играя против течения, пользовался случаем и раскрашивал пенистых барашков во всевозможные цвета. С юга все ощутимее тянуло сладковатым ароматом, переходящим в приторное зловоние. Сара глубоко вдохнула теплый воздух. Это был ее ветер. Убаюкивающий вершины алых барханов в самом центре одинокого и пустого мира. И ветер принес с собой откровения. Рядом что-то хлюпнуло. Из воды вылезла рогатая туша и,

1 Я вижу сон, что я – это я. Весь организм ощущается с неожиданной остротой. Неумолчный ток крови в сосудах и вспышки электрических разрядов в нейронах. Химические реакции в желудке, где медленно растворяется пища. Циркуляция воздуха в лёгких. Деление клеток; рост ногтей и волос. Сон отличается невероятной подробностью, ещё никогда и ничего я не воспринимал столь чётко и ясно. Каждый орган, каждая клетка сейчас кажутся знакомыми, словно свои пять пальцев… ха, смешно. Как раз своих пяти пальцев я раньше и не знал. То ли дело сейчас, когда я ощущаю каждую мышцу, каждую косточку, каждую молекулу ДНК? Я ощущаю весь организм в целом и каждую его деталь в отдельности. Чувствую все сбои и неполадки. Знаю, что мне достаточно лишь захотеть, чтобы их исправить – у меня есть все необходимые для этого средства. Я могу с лёгкостью устранить вирусы, которые ещё не успели проявить себя внешне, но уже

Эпизод I Виктору Цою посвящается. Отвыкшие от писанины пальцы сжимали ручку, которая выводила буквы на первом листе толстой тетради: “Меня зовут Алексей, я пассажир призрачной электрички...”. Писать в плохо освещенном вагоне было трудно, но мужчина давно хотел завести дневник. Он должен был стать своего рода инструкцией, или даже - сводом законов, по которым живет «этот» мир. На такую мысль его навели записки от неизвестных пассажиров, что попадались время от времени в разных вагонах. Подсказки и полезные предостережения в этих посланиях на клочках бумаги зачастую спасали жизнь даже такому опытному обитателю электрички, как Алексей. Мужчина поднял голову и внимательно посмотрел в сторону хвоста вагона. Тусклое освещение не позволяло разглядеть что-либо в тамбуре, поэтому приходилось полагался на слух. Сквозь стук колес несущейся сквозь ночь электрички послышался какой-то шум. «Уже

Я иногда ещё прогуливаюсь по Эшфорд-Стрит и смотрю на пустырь, где раньше стоял клуб "Багровый сгусток". В период своего расцвета это был один из самых первых и лучших психоделических цветомузыкальных клубов; один раз о нём даже упоминалось в журнале "Time". Но рок-сцена меняется быстро, а вкусы фанатов в Сан-Франциско меняются ещё быстрее. Когда я в последний раз пришёл на пустырь, то был в ужасе от того, что там уже начали закладывать фундамент нового здания. Мне казалось, что бульдозеры закапывают некую лучшую часть моей жизни - часть, которая была всё ещё жива и безмолвно кричала под землёй. Кажется, что все, кроме меня, забыли о том, что "Багровый Сгусток" вообще когда-либо существовал. Но я всегда буду помнить это старое место с его ослепительными рикошетами огней, и музыкой, уносящей разум прочь. И в этом клубе со мной произошло самое трагическое и

Слушать в озвучке KRIPER.NET Красный свет бил по глазам, лишь усиливая боль. Эту адскую, чудовищную боль в животе и голове. Я попытался пошевелиться, но не смог. Что-то сказать тоже не получилось. Слишком больно. Да и мой голос слушается меня не больше, чем суставы, мышцы, кости или разум. И всё же я чувствую движение. Чувствую, что меня поднимают и кладут на что-то - может быть кровать или... нет. Каталка. — Аккуратней! — сказал один из санитаров, а остальные завезли каталку в машину, устраиваясь позади меня. Я начал отключаться, а мои веки захлопнулись вместе с дверцами скорой. Белокурая медсестра взглянула на меня с неким любопытством и сказала коллегам: «Подождите... Подождите, кажется я знаю...» — из чего мы сделаны.» Я обернулся. Позади меня стояла рыжеволосая девушка примерно моего возраста, плюс-минус, и она была очень красивой. И давно она стоит за мной? — Извини? — Я говорю:

Под настроение решил залить ещё несколько историй, слышанных от друга, и одну – свою. Я очень прошу не писать ничего вроде «уже было», «снова вариация известных сюжетов». Есть неразрывные с архетипами (архетипческими образами, если угодно) детские страшилки, но если многие и многие истории рассказываются разными взрослыми людьми с разных концов страны и не являются отображением представлений об устройстве мира, то не должны ли они заслуживать доверия? А это, уверяю, не выдумки. Друг мой в юности на лето уезжал в деревню куда-то под Тольятти, оттуда и привёз истории, которые рассказал мне за работой. Первая история произошла с двумя прихожанками их церкви, ими и была рассказана. Тогда они ходили в лес по грибы-по ягоды и вышли к самой обычной полянке. Хотят на неё выйти – и натыкаются на стену, натурально на невидимую стену. Обе натыкаются, сами всё это рассказывали потом. Тогда не очень

Андрей Ивченко возвращался из Житомира, где навещал родственников жены. Багажник немолодой «Шкоды» был набит принудительными гостинцами — кисловатыми яблоками в полиэтиленовых кульках, луком, зеленью, «поричкой», бутылками самогона и литровыми банками с неизвестным темным содержимым. Андрей возвращался не то чтобы раздраженным (родственники жены всегда принимали его хорошо) и не то чтобы усталым (было всего три часа дня, а встал он сегодня поздно). Просто лежало на дне души смутное ощущение, что воскресный день, а с ним, пожалуй, и добрая часть жизни потрачены впустую. Когда-то Андрей мечтал стать танцором, а стал инженером, но по профессии работать не смог и устроился менеджером в фирму, торгующую путевками. Отправляя людей в Эмираты, Египет и Чехию, сам он никогда нигде не бывал — если не считать, конечно, регулярных визитов в Житомир и пары еще студенческих поездок в Москву. В первый

Деревенская байка из Новгородской области.*** В 2006-м случился в деревне грибной год. Дело хорошее. Только, отправляясь в лес за добычей, не стоит кое-какие приметы и правила забывать. Лесные хозяева… кто бы они ни были, беспорядка не терпят. Все соседи Пашки Зимина и его супруги — рыхлой, астматичной и всегда бледной до зелени почтарки Алены — таскали из лесу грибы — и корзинами, и ведрами. Павел на соседскую добычу не заглядывался — чинил свой вечно ломающийся старый «москвич», косил траву для коз на зиму, вечерами ходил на рыбалку. А вот Алена завистливыми глазами провожала каждый красноголовик, белый, подберезовик. Будто соседи не из лесу, а из собственных Алениных закромов таскали. — Паш, сходил бы тоже в лес! — зудела она мужу. — Вон, Ленка-медичка вчера с сыном три ведра привезли с Матрешкиного бора. Всю лавку соленьями заставили, накрутили на две зимы. И печка у них сушеными

Сид опять проспал. Когда он ехал в вагоне подземки, его мутило - напоминало о себе выпитое накануне вино. Сид закрывал глаза, и в его голове вспыхивал образ вчерашней ночи: чёрная в свете фонарей бутылка катится по мостовой, над ним высится Тощий Свен, от Свена пахнет перегаром, мятным "орбитом" и табачным дымом; его холодная рука, ложась на плечо Сида, сразу же становится тёплой, словно срастаясь с ним, словно всегда и была там, а над опустевшей площадью вдруг доносится откуда-то тоскливый голос саксофона. Сид открыл глаза. На сиденьях - прямо и левее от него - устраивался бродяга. С собой у него было очень много сумок, забитых книгами. И - даже так! - рядом, на почётном месте справа, примостился саксофон. У бродяги не было кейса, и инструмент в такой обстановке показался Сиду каким-то одушевлённым, будто присутствующим здесь по своей воле. Сид расслабился, приняв позу