— Паш, слышь, что ли, Паш? Вроде ходит кто под окнами-то, а? — Да спи, ты. Нужна ты кому — ходить у тебя под окнами…. — Нужна — не нужна, а вроде есть там кто-то. Выглянул бы — мало ли. — Отстанешь ты или нет?! Был бы кто — Серый давно бы залаял. Всё тебе чёрте что чудится. Спи, давай. — Не кричи. Серёжку разбудишь. А Серый твой — пень глухой. Крепче тебя ночами спит. Сторож называется. Если бы пёс, по кличке Серый, мог усмехаться – усмехнулся бы. Но усмехаться пёс не умел. Он просто вздохнул. Вот ведь вздорная баба: пень глухой. И ничего он не глухой. Даже наоборот – только слух у него и остался острым. Зрение подводить стало, да сила былая куда-то утекла. Всё больше лежать хочется и не шевелиться. С чего бы? А под окнами нет никого. Так, капли с крыши, после вечернего дождя, по земле да листьям постукивают. Ну, не облаивать же их? Пёс опять вздохнул. Свернувшись калачиком в тесноватой

* * * — Просто рассказывай, Мик. Все подряд. Мы слушаем. — Ну, для начала… Я знаю, что делал ужасные вещи. Если у тебя в душе хоть что— то есть, ты не убиваешь людей вот так запросто. Даже если можешь сделать это, не дотрагиваясь до человека. Даже если никто никогда не догадается, что это убийство. Все равно надо стараться себя сдерживать. — Кто тебя этому научил? — Никто. В смысле, об этом просто не было в книжках, которые читали нам в баптистской воскресной школе, — они там все время долдонили, что, мол, нельзя лгать, нельзя работать по субботам, нельзя пить спиртное. Но ни слова про убийства. Я так понимаю. Господь и сам порой считал, что это дело полезное, — как в тот раз, когда Самсон махнул ослиной челюстью, и готово: тысяча парней лежат замертво, но тут, мол, полный порядок, потому что они филистимляне. Или как он лисам хвосты поджигал? Самсон, конечно, псих, однако свое место в

I Глухо брякнув об асфальт, по переулку покатилась жестяная банка. Стены в пять этажей здесь почти смыкались, и в кирпичном ущелье звук отдавался, как раскаты далёкой грозы. Но сквозь просвет между домами проглядывал сентябрьский – ни облачка, ни птицы, – закат. Силуэты антенн на крышах врезались трещинами в небесный янтарь. Посреди переулка, не выйдя ещё из тени, беспокойно вертел головой невысокий человек. В рыжем вечернем свете его лицо походило на ущербную луну. Лицо не было ни безобразным, ни привлекательным – просто испуганным. Он остановился, когда тишину нарушил внезапный звук. Из-за мусорного бака выпрыгнула мятая банка, наткнулась на его ботинок и отскочила назад. Теперь она едва заметно покачивалась. Но насторожился человек из-за другого шума: в двух шагах от него словно кто-то втянул с силой воздух. Человек оглядел стены и баки. С них тупо таращились меловые уродцы,

В далёкой стране, где города носят немыслимые названия, женщина взглянула на неподвижное тело своего новорождённого сына и отказалась видеть то, что видела повитуха. Для женщины этот мальчик был сыном. Она родила его в муках и теперь прижимала к груди, желая, чтобы тот начал её сосать. — Он же мёртвый! — воскликнула повитуха. — Нет, — солгала мать мальчика. — Я только что почувствовала, как он сосёт. Ребёнок и впрямь родился мёртвым, но эта ложь подействовала на него подобно молоку, и, открыв свои мёртвые глаза, он задёргал мёртвыми ножками. — Вот, видишь? Женщина попросила акушерку сходить за отцом ребёнка. Тот мёртвый мальчик материнскую грудь никогда не сосал. Не пил воды, вообще ничего не ел, так что, конечно, не рос. Однако его отец, большой умелец по части всего механического, сделал сыну такую кровать, что та его вытягивала и он год за годом, подобно другим детям, становился

Первый будильник Марат никогда не выключал, просто слушал мелодию сквозь сон. Проснулся он на втором, потянулся, лежа на кровати, но не встал. Дремал и ждал следующего, через пять минут. Тогда уже можно было сесть, спустить ноги на пол, обнаружить там ноутбук, положить его на подушку и открыть, а пока тот загружается, пойти в туалет. Меж тем в комнату сквозь ветхий тюль вползал летний солнечный свет. Минут через десять Марат вернулся в комнату, умытый, но все еще хмурый и встрепанный, с дымящейся кружкой кофе в руке. Кофе был из пакетика «три в одном», Марат покупал их упаковками по сто штук. А еще он ненавидел этот тюль на окнах, но не знал, какие шторы купить. Да и как-то глупо наводить уют в чужой квартире. Правда, жил он тут уже довольно долго. Короче, ему было лень. Но тюль Марат определенно ненавидел. Оставалось еще минут двадцать, чтобы посидеть в Интернете. Марат забрался на

«На берегу Большеземельской тундры найден сгнивший остов парусного брига. На корме сохранились две буквы: «Уж…» (Из газет). I Таинственные явления Сначала Пулковская обсерватория, а за нею и другие наблюдали с самого начала года странные, никогда никем еще не описанные, явления. Кроме ученых, следящих за бесконечным простором междупланетного океана в огромные телескопы, к небу издавна стремятся взоры всех людей. Неудивительно поэтому, что в деревнях и в селах люди пожилые, а в лесах охотники, привыкшие доверять звездному небу больше, чем часам и компасу, заметили на луне какие-то зеленоватые вспышки. Они следовали одна за другою через короткие промежутки, и было их всего девять. Так как год был високосный, то старики и старухи, услыхав об «огнях на месяце», решили, что быть неурожаям и пожарам во всей их округе. На этом и успокоились и, как положено от Бога, по заветам дедов и

Рассказал мне эту историю дед. А дед человек слова, если скажет что-нибудь, пообещает, по возможности выполнит сразу, а если ждать приходилось, то совсем чуть-чуть. В детстве он мне постоянно игрушки всякие привозил, истории рассказывал, смеялись вместе доупаду, а мне его ещё смех нравился - звонкий такой, не как у стариков обычно бывает, как молодой заливается. Я вырос, в деревню к нему в гости ездить стал редко - школа, занятия всякие, новые технологии и вот позапрошлым летом сказал маме, что хочу в гости к деду с бабушкой наведаться, давно у них не был, город совсем съел меня. А бабушка отлично готовит, ещё скотина своя - коровы, куры, козы - так что всё своё, и меня так и потянуло на свежий воздух. Собрал вещички, мама позвонила деду вечером, чтобы за мной приехал. Я сидел как на иголках, я ещё тамошних ребят знал хорошо, вместе байки друг другу рассказывали, я дедовские иногда

Случилось всё это со мной, когда я учился примерно в 10-м классе обычной средней школы. Однажды на перемене я шёл по коридору на очередной урок, думал какие-то свои обычные мысли и вдруг остановился как вкопанный, созерцая эту картину. Две маленькие девочки, лет примерно по десять каждая. Похожие друг на дружку. В похожей одежде похожих цветов. Стояли держась за руки и смотрели не отрываясь друг другу в глаза. А в глазах... В глазах была такая любовь, которую я никогда не видел: ни в жизни, ни в кино, ни в мультиках. Не видел и вряд ли увижу. Внеземная, фантастическая, чистая, светлая, она, как маленькое солнце, озаряла пространство между ними... Но странности на этом не заканчивались. Казалось, что их никто не видит. По меньшей мере не замечает. Школьная жизнь, суета вокруг — огибали их. Кто-то куда-то как обычно бежал, кто-то просто шёл, кто-то ел на ходу или читал, а кто-то и вовсе

В далеком 1978 году, поздней осенью, во время учебы в медицинском ВУЗе настал момент распределения студентов на практику. К сожалению, мы никак не могли повлиять на этот процесс и распределение происходило согласно рейтингу обучения. Именно в тот день я сто раз прокляла себя за то, что по вечерам любила погулять с друзьями, нежели зубрить медицинскую литературу. Самые везучие получили место в районной клинике, кому повезло меньше - проходили практику на машине скорой помощи. Мне же, и еще троим моим одногруппникам, попалась самая черная работа для студента - центральный хоспис города. Заканчивая школу, я повелась на мнение родителей и подала документы в медицину, за что проклинала себя все годы обучения. Я боялась различных болезней, брезговала беспомощными людьми и одна мысль о том, что мне придется ухаживать за стариками, которые доживают свои последние дни, сводила меня с ума и

Уазик бодро подпрыгивал на ухабах. Дорога тоже прыгала и виляла в разные стороны, как потерявшая ориентацию обезумевшая змея. А по обочинам прыгали кривые маленькие березки, потряхивая пыльными листьями. Места этим березкам было всего ничего — узкая полоска между дорогой и стеной черных огромных елок. Вот они и старались изо всех сил, жались к песчаной ухабистой змее, несмотря на пыль, тянули тонкие веточки к солнцу. В кабине и в моторе перекатывалось, дребезжало и грохотало — машина была готова развалиться на запчасти в любой момент, и, похоже, только выжидала подходящего. Например, максимального расстояния от населенных пунктов. — Товарищ лейтенант, — прокричал Антон, еле удерживаясь на болтающемся сиденье и рискуя откусить себе язык на очередном прыжке. — Да? — обернулся офицер. Глаза диковато блеснули на изможденном и запыленном лице. — А у вас тут чего, соревнования? По гребле? —