Давно это было, а вспомню, как будто вчера. Возвращался как-то казак с женой от кума. Долго они ехали в свою станицу, уже и ночь настала. Думает казак, где б ему с супружницей заночевать. Глядит: а у погоста изба стоит пустая. Много о той избе нехорошего сказывали, да не верил казак россказням. Он аккурат, как полгода с Империалистической вернулся, а потому не боялся боле ни бога, ни черта. Решили в той избе и заночевать. Жена, было упрямиться стала, да только казак ей кулаком погрозил, как она и присмирела. Ну, значится, расстелили скарб свой, да и легли спать. Задремал уже было казак, а тут слышит: за печкой кто-то скребется. Думал, сначала, мыши, а глазам не поверил, как трех чертей увидел. Жирные такие черти, и все аккурат с рогами, как у козла. Другой бы на его месте наутек помчался, а казак лежит и думает: «Неужто германец не взял, а эти возьмут?» Потешаться давай черти над

— Смотри-ка: «Таймень», как у нас, — сказал папа. — Постарше, конечно. Доброго вам дня! Он сидел на корме, загорелый, мускулистый, с повязанным на пиратский манер головным платком, и с интересом смотрел на туристов. По волнам прыгали солнечные зайчики, и папа из-за них забавно щурился. Одиннадцатилетний Даня вытянул шею, разглядывая сине-красную байдарку и красивую девушку в ней, похожую на цыганку Маритану из фильма «Дон Сезар де Базан». Она сидела в центральном отсеке, выгнув спину, и с оттенком удивления смотрела на папу. Тот же махнул ее экипажу рукой и продолжил грести, даже не глядя в их сторону. И тогда во взоре цыганки появилось что-то еще. Даня, размышляющий, кто красивее — мама или эта незнакомка, вздрогнул от испуга. Потому что глаза девушки оказались окошком для какого-то привыкшего жить во тьме монстра. Щелью из его мира в человеческий. И Даня уже встречался с таким

Слушать в озвучке KRIPER.NET Красный свет бил по глазам, лишь усиливая боль. Эту адскую, чудовищную боль в животе и голове. Я попытался пошевелиться, но не смог. Что-то сказать тоже не получилось. Слишком больно. Да и мой голос слушается меня не больше, чем суставы, мышцы, кости или разум. И всё же я чувствую движение. Чувствую, что меня поднимают и кладут на что-то - может быть кровать или... нет. Каталка. — Аккуратней! — сказал один из санитаров, а остальные завезли каталку в машину, устраиваясь позади меня. Я начал отключаться, а мои веки захлопнулись вместе с дверцами скорой. Белокурая медсестра взглянула на меня с неким любопытством и сказала коллегам: «Подождите... Подождите, кажется я знаю...» — из чего мы сделаны.» Я обернулся. Позади меня стояла рыжеволосая девушка примерно моего возраста, плюс-минус, и она была очень красивой. И давно она стоит за мной? — Извини? — Я говорю:

Андрей Ивченко возвращался из Житомира, где навещал родственников жены. Багажник немолодой «Шкоды» был набит принудительными гостинцами — кисловатыми яблоками в полиэтиленовых кульках, луком, зеленью, «поричкой», бутылками самогона и литровыми банками с неизвестным темным содержимым. Андрей возвращался не то чтобы раздраженным (родственники жены всегда принимали его хорошо) и не то чтобы усталым (было всего три часа дня, а встал он сегодня поздно). Просто лежало на дне души смутное ощущение, что воскресный день, а с ним, пожалуй, и добрая часть жизни потрачены впустую. Когда-то Андрей мечтал стать танцором, а стал инженером, но по профессии работать не смог и устроился менеджером в фирму, торгующую путевками. Отправляя людей в Эмираты, Египет и Чехию, сам он никогда нигде не бывал — если не считать, конечно, регулярных визитов в Житомир и пары еще студенческих поездок в Москву. В первый

Я всегда причислял себя к ранним пташкам. Работающим, рациональным, возможно даже немного скучным. Ночь была для меня лишь временем сна, а сон был лишь наградой за дневные хлопоты. Но, однажды ночью, сон меня покинул. Моя жена спала рядом со мной, её кожа была бледной в лунном свете. Было около двух часов ночи и новый день ознаменовал нашу вторую годовщину свадьбы. Мои пальцы прошлись по её изгибам и, в особенности, по спине. Когда я убрал с её шеи длинные черные волосы, я сделал удивительное открытие. Это было похоже на большой уродливый шрам, но при дальнейшем рассмотрении, казалось больше похожим на шов. Я пристально в него вгляделся, и больше всего меня привлекала его странная форма. Я попытался вспомнить, сколько раз я трогал и целовал это место и не замечал этой странной отметины? Я смотрел на шов в течении несколько минут, как будто это помогло бы мне узнать откуда он взялся. Я

Нынешней ночью — первой ноябрьской ночью, когда идет снег, густой и пухлый, как выпотрошенное ватное одеяло, — пропадает Рита из пятой палаты. Маргарита Зайцева по прозвищу Русалочка. Об исчезновении Риты мы узнаем утром: в коридоре ярко горит свет и суетятся медсестры. Обычно эти тетки невозмутимее бытовых приборов — от кулера, стоящего в углу нашей палаты, и то проще дождаться эмоций, чем от любой из них. Мы выходим посмотреть, что стряслось. Даже когда несколько дней тому назад Левку по прозвищу Статуя, давно неподвижного, но теперь особенно тихого, с головой накрыли белой простыней и увезли на каталке по подземному переходу во флигель, все было спокойно. Совершенно спокойно. Буднично. А тут вдруг забегали. По распорядку дня, который здесь именуется «режимом жизнедеятельности», шесть сорок пять — время «постепенного подъема», когда в палатах еще горят ночники, двери прикрыты, а

Удалено по запросу правообладателя.

– В тра-ве си-дел куз-не-чик, – фальшиво гнусавил четырехлетний Кирюша, подпевая песенке и постукивая голыми пятками по дивану. Алиса уже жестоко разочаровалась в этой, когда-то казавшейся ей прекрасной, идее: подарить племяннику музыкальную книжку – с деревянными страницами, яркими картинками, крупными буквами и хитровыдуманной коробочкой на торце, откуда и доносилась уже ставшая омерзительной – еще бы, после получаса непрерывного бренчания! – песня. На обложке жирная коричнево-зеленая лягушка – хотя это скорее была жаба – тупо пучила глаза в пространство, а на травинке над ее головой сидел ядрено-салатовый кузнечик с обреченным выражением на какой-то подозрительно собачьей морде. – Зей-е-нень-кий он был, – зевнул Кирюша. Алиса вздохнула, подавив свой зевок, и потрепала племянника по белобрысой голове. Сестра позвонила ей позавчера, долго извиняясь по поводу форс-мажора. Марина

— Вставай, а то царствие небесное проспишь! — Кто-то трясёт Мишку за плечо. Он открывает глаза. В большой комнате темно. Только слышится надсадный бабкин храп за ситцевой занавеской. Над Мишкой кто-то стоит. Мальчик всматривается и истошно кричит. Дождавшись, когда его вопль стихнет, дед строго, но добродушно спрашивает: — Чего орёшь, окаяшка? Режут тебя? Мишка снова визжит, но тут голос садится, переходит в хрип. Деда вчера похоронили. Тогда почему он снова здесь, да ещё и разговаривает? Этак мирно: — Вставай, внучек. Я ведь из-за тебя ни свет ни заря поднялся. Через сорок дней будет невмочь, а сейчас в самый раз. Мишка чувствует, что, несмотря на тепло в избе, по коже бегут морозные мурашки. Он кутается в одеяло с головой и сипит: — Не пойду я никуда. Да воскреснет Бог… — Но продолжение молитвы от нечистой силы теряется в памяти. Дед стягивает одеяло: — Хватит прохлаждаться! Что за

Несчастной Соня себя не считала. Даже наоборот. Ведь ей повезло вырваться в Москву из опостылевшего Кызыла и даже поступить с первого раза в лицей, на профессию стилиста и парикмахера. В Москве, вот уже пять лет, работала ее мать, высылая им с бабушкой деньги. Так жили сотни и тысячи семей, где родители уехали на заработки в крупные города. Соне запрещалось гулять после восьми вечера. В девять она уже должна была лежать в своей кровати, держа руки поверх зеленого байкового одеяла, к которому на пуговицы крепилась простыня. Часами она смотрела на стену, на которой висел псевдо-коврик с тремя витязями, общипывая от скуки пыльную бахрому. Первое, что сделала Соня, когда добралась до комнатки в общежитии, где жила ее мать и некий дядя Степа - это обрезала к чертям опостылевшую косу ниже талии и сделала себе асимметричную челку на пол лица. Потом она отгородила раскладное кресло занавеской и