Читать предыдущую часть Ветер не утихал, трепал одежду и волосы, солеными брызгами оседал на губах. Парус раздувался, рвался в небо, и палуба качалась, ускользала из-под ног. А сердце колотилось неровно и часто, — ведь вокруг было море, пенилось гребнями, шумело, тучи становились все темнее, и молнии вспыхивали у горизонта. Лабарту покрепче схватился за борт, запрокинул голову. Берег стал смутным, едва различимым, и казалось, — всюду море, бушующая вода и соленый ветер. И буря все ближе, вот-вот подхватит лодку, и не будет земли, лишь волны, все выше и выше, и раскаты грома над головой. Лабарту сам не заметил, что смеется. Глава мореходов что-то крикнул ему на языке Аккаде — но слова рассыпались, тонули в грохоте и брызгах. Другое море… Если б можно было вечно плыть здесь, в шторм… Один из гребцов схватил Лабарту за плечо, торопливо говорил что-то, указывал на навес, пытался объяснить.

Читать предыдущую часть Глава первая Степь1. Звякнули бубенчики на кожаном браслете, пестрая накидка соскользнула на землю, и Ашакку замерла, подставив лицо вечернему солнцу. Но лишь на миг — тут же потянулась за кувшином и склонилась, наливая вино. Лабарту принял наполненную чашу, пригубил и чуть приметно улыбнулся. В закатном свете напиток казался густым и темным, словно кровь, но вкус был иным. И не поймешь сразу горечь в нем или сладость — таков вкус винограда, вкус плодов из дальней земли. Ашакку улыбнулась в ответ, но не шелохнулась, так и осталась сидеть, держа чашу обеими руками. Смотрела, не опуская глаз, и взгляд ее был таким же, как прежде — теплым, спокойным. Таким же, и все же — другим. Изменилась… — Дорого ценится это вино, — проговорил Лабарту. Ашакку засмеялась, и, словно вторя, зазвенели подвески и бубенчики. Лабарту сделал глоток и продолжал: — Должно быть, живешь ты

Читать предыдущую часть Глава первая Пророчество1. Шатер не спасал от полуденного зноя, и горячий воздух, казалось, можно было зачерпнуть ладонью. В такое время спать бы, подставив лицо солнечным лучам, во сне пить их свет… Но здесь, в тени шатра, сон не шел. — О чем грустит мой хозяин? — спросила та, что сидела рядом. — Он не рад видеть Ашакку? Почему же пришел? Лабарту покачал головой. Ветер на миг взметнул дверную занавесь, и солнце заблестело на узорчатых подушках. — Зачем говоришь так? Я рад тебя видеть, — отозвался Лабарту и сжал ее ладонь. Пухлая, почти детская рука, на коже хной нарисован красивый узор, медный браслет плотно охватил запястье… Как можно не обрадоваться встрече с Ашакку? Вот она, черноволосая, с длинной косой, спокойная, но со смешинкой в глазах… Ничем не похожая на Кэри. И давно уже сама себе хозяйка. Сколько времени прошло с тех пор, как Лабарту обратил ее? Он

Читать предыдущую часть Глава первая Лагаш1. Иногда ему казалось, что в этом городе он родился, здесь прожил всю жизнь. Ведь все, что было до того, видилось как сон, струящийся, ускользающий и яркий. Там он едва отличал жар солнца от вкуса крови, там травы были так высоки, что смыкались над головой, и голоса Тирид и Шебу были повсюду. Но он знал, что те годы, ставшие туманно-ярким маревом — явь, а не сон, ведь он помнил, как покинул степь, как шел в Лагаш. Помнил так же ясно, как вчерашний день. «Тебе дана особая память», — повторяли Шебу и Тирид. Он думал над этими словами, теперь даже чаще, чем прежде. Много раз он переплывал реку — ее бурное течение будило в нем радость, он боролся с ним, как борятся с диким зверем, — и уходил в степь. Там, лежа среди дурманящих трав, глядя в небо, он пытался дотянуться мыслью до тонкой границы, отделявшей неясные блики первых лет от того, что было

Глава первая. Дети сердца1. Весной степь звучит голосами любви.Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете. Волосы и кожа впитали запах трав, в поцелуях был вкус пыльцы, и тепло земли — в каждом прикосновении. Ночь уходила, птицы перекликались все громче, и Тирид приподнялась, взглянула в светлеющее небо. — Нам надо идти, — сказал Шебу. — Мы слишком близко к кочевью. Странно было вспоминать о кочевье — о шатрах, разбитых в привычном порядке, об овцах, белоснежных и крапчатых, об охотниках возвращающихся с добычей, и об отце, сказавшем, что никогда не отдаст Тирид в жены Шебу. Кажется, будто много дней и лун прошло с этих пор, но ведь только вчера, на закате, она бежала с Шебу. Солнце не успело уйти за край неба, а они уже решили, — нужно покинуть родных, не медля ни

Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил. Пустые раковые панцири легонько царапнули кожу, неслышно опадая на заросшее бурой слизью дно, укладываясь в тихие курганы вперемешку с белыми рыбьими костями. Мерзкие маски дохлой подводной живности молчаливо взирали на хозяйку бессмысленными студенистыми бельмами. Вокруг синхронно колыхались коричнево-зеленые водоросли, их бархатные щупальца корчились, переплетались, скользили, как невесомые сны, по плечам, животу, по груди и глазам. Озеро пульсировало вокруг извечной неторопливой жизнью, перекатывая ленивые волны цвета тусклого серебра. Хозяйка была голодна. Рот и глотка забились заплесневелой горечью, недожеванной чешуей и стухшим желудочным соком. Раздвигая зеленоватую и плотную, как янтарь, воду, она пробиралась мимо грибообразных донных растений, мимо пористых, как губка, коряг, к россыпям непристойно растворенных

Платаны и березы обступили трактир и, все еще зеленея, склонялись над заросшими дорогами. Петлю дерна у стен усыпал белый сердечник, в сырых лощинах источали солнечный свет калужницы. Дрозды пели — громко, но невесело, как стали бы петь о разоренном гнезде. Даже с кузнечиками что-то стряслось: никогда еще не стрекотали они так жалобно. Доска, зеленая, с позолоченной фигурой быка, висела на двух столбах, чуть покачиваясь от вздохов ветра. Медный колокольчик на покосившемся шесте покрыла плесень, вместо язычка была ржавая цепочка. Он звенел в давние времена, когда множество гостей садилось в седло, воспользовавшись ступенькой с ним рядом. Что до трактира, он был огромным и утопал в тени высоких деревьев. Вокруг — на многие мили — тянулся старый Гардомвуд, древний лес с полянами и чащобами, ручейками и озерами, с увитыми мглой полянами, где кострища с треножниками, котлы, как у ведьм,

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ...Так кто ж ты, наконец? – Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо. Гете. «Фауст» Глава 1. Никогда не разговаривайте с неизвестными Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй – плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке – был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках. Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактор толстого художественного журнала, а молодой спутник его – поэт

Мы не ждём конца, потому что конец уже наступил. Сама не знаю, чего мы ждём здесь, в этом кольце гор. Утром – заката, вечером – утра. Знакомого до зубной боли звука мотора дирижабля. Дня, когда наконец кончатся еда и махорка. Может быть, смерти. Только не чуда, нет. Не чуда уж точно. Я сижу на полуобвалившейся стене, грея ладони в рукавах шинели. Наша крепость приютилась на небольшом плато среди щерящихся на небесную высь горных пиков. С одной стороны перевал, куда нам ход закрыт, с другой – узкая чёрная пропасть. В этих краях говорят, что такие расщелины могут быть бездонными: шагни – и будешь падать вечно. Мы кидали туда камни, но так и не дождались стука. Когда позади раздаются шаги, я не вздрагиваю: чужих здесь быть не может. Обломки камня хрустят под тяжёлой, уверенной ногой. Раклет. Мне кажется, я узнаю его по походке, даже если ослепну. В первые дни и недели в армии я боялась его

I Был четвертый час. Матовые чечевицы засияли на улицах, борясь с разноцветными огнями бесчисленных окон, а вверху еще умирал яркий зимний день, и его лучи золотили и румянили покрытые морозными цветами стекла городской крыши. Казалось, там, над головами, в темной паутине алюминиевой сети, загорались миллионы драгоценных камней, то горячих, как рубин, то ярких и острых, как изумруды, то тусклых и ленивых, как аметисты… Многие из стоящих на самодвижке подымали глаза вверх, и тогда листья пальм и магнолий, росших вдоль Невского, казались черными, как куски черного бархата в море умирающего блеска. Искры света в стеклах затрепетали и заискрились. Заунывный звон отбил три жалобных и нежных удара. Шумя, опустился над углом Литейного воздушник, и через две минуты вниз по лестницам и из подземных машин потекла пестрая толпа приезжих, наполняя вплотную самодвижки. Нижние части домов не были