Она держит меня за волосы. Крепко держит. Больно. Схватила их словно пряди свежей травы и не отпускает, сколько ни вырывайся. — За маму! — звучит ее ласковый голос. А потом она смеется. Она замахивается, и летящий в лицо кулак загораживает весеннее небо. — За папу! Еще удар. Чуть дернувшись, ловлю его правой щекой. — Жри, жри! И я жру, в который раз. В который раз Марина из 10Б кормит меня острыми углами своих дешевых колец. Милыми ромашками из эпоксидки, пластмассовыми лепестками. — Жри! Вот и сейчас один из перстней впивается в кожу над губой. Он повернут, он чуть под углом, поэтому через мгновение я чувствую — бам! Прыщ взрывается под чужими пальцами. — Фу! — Марина отряхивает руку. — Фу, блин! Мои волосы она тоже отпускает, и я падаю с колен на землю. Сажусь на траву, и мне кажется — из носа вот-вот потечет кровь вперемешку с прозрачными соплями. Я зажимаю ноздри. — Ты че, ей прям

В школьной столовой висел плакат. «Ты то, что ты ешь» написал на нем кто-то. А вокруг огурцы, помидоры, сыры и мясо. Забытое всеми правило, выцветшее со временем. Как и акварельные буквы. Иначе не объяснить, отчего нас кормили одной лишь икрой на тонком кусочке серого хлеба. Баклажанной икрой, и даже без масла. Нет, это не было закуской, чтобы подготовить желудки к настоящей еде. Горячей и сытной. Мы приходили к столу, где без тарелок лежало десять бутербродов знакомого цвета, рядом десять стаканов, граненых и старых, и это все. И даже этому я был очень рад. Ты то, что ты ешь — означало совсем другое. Ты есть, пока ешь — так это звучало. И я ел, боясь исчезнуть. Исчезнуть — это очень страшно. Это неприятно. И начинается эта пустота в животе. Забавно, что даже стульев нам не ставили. И мы ели стоя. Много лет спустя я читал — так можно съесть больше. Забавно. В четвертом классе я начал

"Теория становится материальной силой, как только она овладевает массами" (К. Маркс и Ф. Энгельс, т. I, стр. 406). Тёмный кабинет неизменно сохранял строгий вид, а его старость и сырость добавляли тяжести, какой-то весомости всему, что в нём происходило. К чему же эта серьёзность, когда кабинет пуст? Бледный шкаф, забитый книгами, стоял у стены, широкий рабочий стол, очевидно ждал важного дела. И наконец дождался. Дверь открылась. Пожилой человек в больших очках, повесив пальто на крючок, уселся в кресло и начал быстро что-то писать. Писать это же так благородно и важно. Наконец он закончил – отбросил ручку, и строго задумчиво посмотрел в окно. Холодная ветреная осень захватила улицу и стоящие рядом старые дома сталинского кирпича. Он промычал мелодию какого-то неизвестного марша, постучал пальцами по столу, вздохнул и наконец решил – надо. Надо. Не откладывая ни на мгновение

Никто не гнался за ним, но Сева все равно бежал как угорелый. С каждым шагом все быстрее. Быстрее! Причина для такой спешки находилась не позади, как это бывало, когда его преследовали соседские гуси. Нет, в этот раз она маячила перед глазами и располагалась дома, в большой комнате. Может, носи Сева часы, он бы знал, что до шести вечера есть еще долгих восемь минут. Но их, наручные с кожаным ремешком, папа обещал подарить только на следующий день рождения, и Сева ждал его с двойным нетерпением. Тройным, если считать еще и маму. Цифра семь была ее любимой. На пороге Сева остановился и, не теряя пляшущего в ногах азарта, пульнул тапочки в разные стороны. Один угодил на улицу, запутавшись в кустиках жирной травки, другой под стол, в компанию маминых банок с первыми огурцами. Лето не требовало от людей долгих разуваний. Пульт мальчик искать не стал. Все равно он нашелся бы только тогда,

— Стойте! — взмолился Слава, поскользнувшись на мокрой траве. Местные мальчишки с гоготом бросились в разные стороны. От порывистого ветра щипало глаза. Темнота, поглотившая деревню, невидимыми тисками сжимала виски. Слава вертел головой, не понимая, куда идти; не помня, где находится бабкин дом. Доносившиеся из леса крики не то животных, не то оставшихся в чаще подростков пугали и путали мысли, пляшущие от адреналина. — Старуха убьёт меня, — пробормотал Слава, когда электронные часы пропищали девять вечера. Он тряхнул рукой в надежде, что они барахлят, спешат, но экран предательски показывал те же цифры. Слава обернулся, но, не обнаружив за спиной никого, кто мог бы проводить его, рванул вперёд. Он злился на себя, на родителей, отправивших его сюда на выходные, на ворчливую бабку и вымещал гнев на воротнике куртки, постоянно оттягивая его: синтетическая ткань прилипала к вспотевшей шее

На улице темно. Холодно. Лишь фонарь не щадит себя, светит, и в лучах желтого сияния я вижу мелкий, едва различимый снег. Все верно, за спиной у меня остаются следы — серые пятна на белом ковре. А впереди мой дом — панелька на девять этажей, где в квартирах тоже темно. Уже очень поздно, и все давно легли спать, но на третьем этаже я вижу — горит. Наша люстра под потолком и гирлянды вдоль плинтусов. А ближе всего к стеклу, прилипнув к нему лбом, стоит мой сынишка. — Чего ты? — я машу ему рукой, зная, он не услышит. Улыбка наползает на мое лицо, уставшее и сонное. Я ускоряюсь, почти бегу. Нажимаю на кнопку лифта. Слышу, как шумно он сдвигается с места где-то там, высоко, и решаю подниматься пешком. — Папа! — звучит Валькин голос, когда я только-только переступаю последнюю ступеньку. Дверь уже открыта, и я не достаю ключи. — Ну чего ты не спишь, сынок? — я зарываюсь пальцами в детскую

48 часов. Нет ничего важнее первых 48 часов. Я смотрю на стрелки, что обреченно несутся по кругу. Три минуты, и от надежды не останется и следа. Где же ты, братишка? Поначалу я ждал его к шести. Он иногда задерживался после школы у своего друга Митьки. Мишка да Митька. M&Ms я их еще называл. Тот жил совсем рядом с нами, в соседнем доме. К себе брат Митьку звал редко. Еще бы! У Митьки дома бабушка, добрая да ласковая, и борщи, вкусные да горячие. А у нас что? Я до вечера в институте, а мама… Нет, мама у нас хорошая. Просто работает много, да еще и вахтой. В общем, я за старшего. В шесть реклама по телевизору резко прервалась выпуском вечерних новостей. Это-то меня и отрезвило. Я оторвался от готовки. Оставил подгорать любимые Мишкины котлеты. Макароны к тому времени как раз уже разварились. — Миш? — позвал я брата. Глупо, конечно, но так уж работает наш мозг. Старается избегать

Здесь так тихо и спокойно. Здесь не слышно этих мерзких звуков. Здесь безопасно. Врачи, с добрыми лицами, приходят и заботятся обо мне. Лечат. От их лекарств мне становится хорошо, воспоминания перестают преследовать и пугать, и я весь день наслаждаюсь тишиной и покоем. Но ночью они, всё же, возвращаются. Воспоминания. Они начинают терзать меня в кошмарах, заставляют переживать весь ужас прошлого снова и снова. И они всегда пронизаны этими отвратительными, невыносимыми звуками, вызывающими страх и липкий пот своей безобидной, но жуткой сущностью. Мерзкими, словно зловоние над гниющим трупом, кишащее гудящими мухами. Звуками, от которых нигде не скрыться, пока не развеется ночной морок. Детский смех! Безумная квинтэссенция всего отвратного и демонического что, когда либо, существовало в этом мире! Именно он преследует меня, напоминая о тех кошмарных днях. Именно от него я пытаюсь

Полгода назад старый герцог решил поставить точку в многолетней вражде наших семей. Жирную точку, пропахшую кровью и горелым мясом. В ту ночь лишь мы с сестрой смогли выбраться из огня, охватившего наше поместье. Мне до сих пор снятся крики из-за заваленных бревнами дверей, а в дрожащем пламени свечи я вижу силуэты головорезов, хохочущих над телом моего отца. О, за его голову старый подонок готов был продать свою мерзкую душонку! Нам с Анной пришлось бежать, а вскоре – разделиться. Люди герцога искали нас повсюду, безопасных мест в королевстве больше не существовало. Казалось, старик готов вздернуть на суку всех бродяг в округе, чтобы прервать наш род. Мы расстались, когда увидели первых повешенных на воротах детей. Ищейки даже не обратили внимания на возраст – беднягам не исполнилось и двенадцати. Должно быть, их заметили вдвоем и приняли за нас. Он боялся, о да, он боялся. Герцог

Два года назад тринадцатилетняя Анна Гонцова попрощалась с подружками в школьном вестибюле и отправилась домой после уроков. Физрук Илья Геннадьевич помнит, что она поздоровалась с ним на пешеходном переходе. Видеорегистратор припаркованной машины зафиксировал как Аня движется по тротуару на соседней улице, задумчиво распинывая палую листву. Камера видеонаблюдения над входом в магазин бытовых товаров уловила Аню, сворачивающую к парку в паре кварталов от собственного дома. С тех пор ее никто не видел. Я вспоминаю об этом, когда прохожу мимо сорок седьмой школы, где училась Аня Гонцова. Вспоминаю, когда цепляю взглядом ее фотографию в местных пабликах, где неравнодушные время от времени напоминают, что поиски продолжаются. Вспоминаю, когда ее старшая сестра Оля кладет голову мне на грудь и шепчет: — Я хочу умереть. Произнесенные в тысячный или милионный раз, эти слова уже не вызывают