Калитка взвыла, будто при смерти, с хрипом выталкивая остатки жизни. Октябрьский ветер, стерва, лез под кожу, пытаясь там обосноваться. Но не холод был причиной озноба. То, как он выл, словно лес плел проклятия, заставляло чувствовать себя грязной козявкой под взглядом гигантского паука. Обернулся. Пусто. Только покосившийся забор дяди Коли, словно пьяный калека, и голые березы, сбрасывающие свои тряпки, как обветшалые куртизанки. «Псих. Конченый псих,» – прохрипел я, словно сорванный динамик. Три года этого ментального поноса. Три года с тех пор, как меня исторгло из того леса. Три года отчаянных попыток выжечь калёным железом все, что там случилось. Безуспешно. Запах страха лип ко мне, как вторая кожа. Дом – моя личная Голгофа, жалкий и заброшенный, погребенный под саваном запустения. Когда-то здесь звенел смех, жарился шашлык, лились пьяные застольные. Теперь лишь паутина в углах,

Утро 1968 года для восьмилетнего Витьки Соколова начиналось с леденящего душу предчувствия. Его отец, геолог, уехал в длительную экспедицию на Крайний Север ещё осенью. Обещал вернуться к Новому году, но вот уже и февраль догорал, а от него – лишь зловещая тишина. Мама, конечно, старалась улыбаться, но Витька видел, как в её глазах поселился первобытный ужас, как дрожали руки, когда она куталась в отцовский старый бушлат, глядя на заснеженный город из окна их тесной квартирки. Витька учился во втором классе. Был мальчиком тихим и бледным, с глазами, в которых отражалась недетская тревога. Он обожал читать про злоключения полярных экспедиций, про пропавших без вести и замёрзших в вечной мерзлоте. Знал наизусть все симптомы переохлаждения и гангрены. Но сейчас все его мысли были отравлены лишь отцом. Ему снились кошмары – отец, превратившийся в ледяную статую, с глазами, полными мольбы,

Это я. Нет, не этот огромный монстр. Я внизу, рядом с огромным монстром. Я – вот этот мальчишка со сломанной битой, упавший на спину. Вполне симпатичный мальчишка, которого хотят слопать. Всего сорок два дня назад я был просто Джеком Салливаном тринадцати лет от роду, живущим своей скучной жизнью в совершенно неинтересном городе Уэйкфилде. Я никогда даже близко не был ни героем, ни крутым парнем, и уж тем более никогда не воевал с огромными монстрами. Посмотрите на меня сейчас. Я сражаюсь с гигантской тварью на крыше торгового центра «Красота и здоровье». Вот такая сумасшедшая у меня жизнь. Такие нынче времена – весь мир сошел с ума. Видите эти разбитые окна? Видите эту дикую виноградную лозу, оплетающую стены здания? Это просто безумие. А я? Я никогда не был таким, как все. Я всегда был другим . Дело в том, что я сирота – меня носило по всей стране, по разным домам и разным семьям,

Эта история была рассказана мне моим другом по горячим следам в 1985 году. Началась она наверняка раньше, но когда именно, выяснить, думаю, уже невозможно. Моего товарища, в то время находившегося в должности следователя, вместе с одним его коллегой перевели по причине конфликта с начальством из Ростова-на-Дону в Краснодар. Они начали работу на новом месте в декабре 1984-ого года, а уже через полгода попали в водоворот, воспоминания об одном лишь описании которого не оставляют меня до сих пор. В конце мая 1985-ого в ГУВД Краснодара поступило заявление от супругов К. о пропаже их 14-летнего сына. С утра мальчик ушёл из дома, намереваясь, согласно его словам, отправиться на речку с друзьями. Планировалось, что он вернётся к обеду, но ни к назначенному времени, ни в последующие несколько часов дома он не появился. Родители успели обзвонить почти всех одноклассников и знакомых сына,

Двое восьмилетних мальчиков бегали по двору с остальными детьми. Они играли в догонялки, одну из любимых детских игр. Чуть поодаль, на лавочке, сидел мужчина преклонного возраста с тростью. Его седая борода казалась почти белой, а небесно-голубые глаза внимательно следили за детьми. Один из малышей заметил, что за ними наблюдают и обратил на это внимание своего друга. Вдоём они остановились, в упор глядя на старика. Тот, заметив что его рассекретили, поманил мальчиков к себе пальцем. Дети подошли ближе и старик спросил их имена. - Я Митя, а это Родик, - представил обоих один из ребят. Он казался старшим из-за роста и почти всегда говорил не только за себя, но и за своего друга. - Митя и Родик, - протянул старик, - а вы слушаетесь родителей? - Да, - снова ответил Митя за двоих, - мы всегда себя хорошо ведём. - А в школе как? - У меня отличные оценки, у Родика... - мальчик запнулся и

В тот день я шла вечером домой по селу. Был январь, на улице уже темнота. Я шла домой, на другой конец села. Мне никогда не нравилось, что наши дома находятся в разных частях нашего места жительства, ибо до дома идти далековато и все дела. О никаких убийцах, канибалах, педофилах и речи не шло: все в селе знакомы ещё с пелёнок, чужие сюда заглядывают очень редко. И вот, я прошла уже половину пути. Но здесь я услышала как кто-то шагает позади меня. Лучше бы я тогда просто пошла дальше, как поступаю сейчас, но в тот момент я испугалась, потому что все уже по идее должны быть дома. Я обернулась и увидела человеческий силуэт, что меня успокоило, и я пошла. Шаги снова пошли следом за мной. Ощущение, что меня преследуют, стало увеличиваться. И тут я оглянулась прям во время шагов. И теперь я точно убедилась, что меня преследуют. Мне стало ещё страшней: я в полном одиночестве, до домов надо

Если вы живете хоть в каком-то городе, неважно в большом или малом — там есть заброшки. Некоторые свежие, остальные же стоят в запустении еще с девяностых годов. В моем небольшом военном городке такой заброшкой оказалась поликлиника. В 1988 началось ее строительство, и на выходе мы должны были получить детскую поликлинику, которой уж очень не хватало в городке. Кто ж захочет ехать в другой город за сто, а то и двести километров к врачу, чтобы проверить, как здоровье у твоего тугосери? Но некогда большая страна угасла, и с ней угасло желание достраивать здание. Остался, конечно, определенный каркас: стены, пол, иногда и потолок. В будущем власти обещали обязательно расконсервировать здание и уж точно достроить поликлинику. Но их обещания — дело такое: когда я был ребенком, они говорили, что вот-вот все начнут. Я уже вырос, и, как вы понимаете, теперь чиновники обещают начать достраивать

Никто не знает, откуда взялась Маша Бадеева. Кто-то говорил, ее родители переехали из деревни неподалеку и поселились в частном секторе на окраине. Другие рассказывали, что Машу выгнали из предыдущей школы за серьезный проступок, из-за чего им всей семьей пришлось менять место жительства. Находились еще те, кто верил, будто Маша вовсе сбежала из дома и добралась до нашего города на попутках, чтобы начать новую жизнь, именно поэтому ее родителей никто никогда не видел. Слухов плодилась масса, противоречивых и маловероятных, и многие часто спорили, доказывая друг другу свои бредовые домыслы. Но в одном все сходились единогласно — Маша была странной. За соседним столиком хохочут, и я невольно оборачиваюсь, чтобы бросить подозрительный взгляд. Две студентки склонились над телефоном, зажимая ладошками смеющиеся рты. Из динамиков доносится приставучая мелодия, дисплей переливается кислотными

Обидчики Это было самое обычное утро, я пришел в школу и почти сразу, после того как я зашел в класс, ко мне подошла шайка хулиганов из моего класса, которые все время задирали меня и остальных ребят, которые не могли дать сдачи. Ничего сверхъестественного не произошло, они взяли мой пенал и начали кидать друг другу с криками «лови собачка, лови!» Мне это все, конечно, уже надоело, но я не мог с этим ничего поделать. Если бы я пошел жаловаться, то мне бы прилетало еще сильнее и чаще, а сдачи дать им не мог, так как попросту был меньше и слабее. Издевательства прервал лишь звонок на урок.Хулиганы кинули мой пенал в конец класса и сели за парты, как ни в чем не бывало, а я, униженный и чуть ли не в слезах, пошел его подбирать. Я сел на место с такой неистовой злостью, что готов был прямо во время урока задушить их заводилу, по имени Паша, но вспомнив о своих навыках в рукопашном бое,

Она лежит на грязном полу, и трусы у нее спущены до самых колен. Юбка задрана, я вижу копну черных, так напоминающих мне клубок пауков-сенокосцев, волос. Ноги раздвинуты. Я вспоминаю анекдот про кальмара и тихо смеюсь. — Эй, — зову я. — Живая? Трясу ее за плечо. Она недовольно стонет. Мама, мама, мамочка. Сейчас я называю ее… никак. Последний раз говорил мать, но потом решил, что и этого для нее много. Слово мама полно любви, слово мать — уважения. А у меня ничего не осталось. В школу ухожу голодный. На большой перемене стяну у второклашек бутерброды, у первоклашек деньги, а пока придется мне сыграть “на флейте водосточных труб”. В подъезде воняет, он темный и тесный, и с каждым годом становится все уже. Кишка, в которой я живу. Выхожу из клоаки, на улице так тепло. Молодые тополя шелестят еще зеленой листвой. Я поднимаю взгляд и сквозь листья ловлю колючие лучи. Жмурюсь от солнца. И