На улице темно. Холодно. Лишь фонарь не щадит себя, светит, и в лучах желтого сияния я вижу мелкий, едва различимый снег. Все верно, за спиной у меня остаются следы — серые пятна на белом ковре. А впереди мой дом — панелька на девять этажей, где в квартирах тоже темно. Уже очень поздно, и все давно легли спать, но на третьем этаже я вижу — горит. Наша люстра под потолком и гирлянды вдоль плинтусов. А ближе всего к стеклу, прилипнув к нему лбом, стоит мой сынишка. — Чего ты? — я машу ему рукой, зная, он не услышит. Улыбка наползает на мое лицо, уставшее и сонное. Я ускоряюсь, почти бегу. Нажимаю на кнопку лифта. Слышу, как шумно он сдвигается с места где-то там, высоко, и решаю подниматься пешком. — Папа! — звучит Валькин голос, когда я только-только переступаю последнюю ступеньку. Дверь уже открыта, и я не достаю ключи. — Ну чего ты не спишь, сынок? — я зарываюсь пальцами в детскую

48 часов. Нет ничего важнее первых 48 часов. Я смотрю на стрелки, что обреченно несутся по кругу. Три минуты, и от надежды не останется и следа. Где же ты, братишка? Поначалу я ждал его к шести. Он иногда задерживался после школы у своего друга Митьки. Мишка да Митька. M&Ms я их еще называл. Тот жил совсем рядом с нами, в соседнем доме. К себе брат Митьку звал редко. Еще бы! У Митьки дома бабушка, добрая да ласковая, и борщи, вкусные да горячие. А у нас что? Я до вечера в институте, а мама… Нет, мама у нас хорошая. Просто работает много, да еще и вахтой. В общем, я за старшего. В шесть реклама по телевизору резко прервалась выпуском вечерних новостей. Это-то меня и отрезвило. Я оторвался от готовки. Оставил подгорать любимые Мишкины котлеты. Макароны к тому времени как раз уже разварились. — Миш? — позвал я брата. Глупо, конечно, но так уж работает наш мозг. Старается избегать

Жан не слышала шагов. Она слышала только, как журчит поблизости ручей, а еще свои стоны и горячее дыхание Пола, который только что вошел в нее. Первое что она услышала, почувствовав появление человека, был его голос: — Похоже на развратные действия в общественном парке. Ее сердце сжалось. «О Боже, нет.» Боковым зрением она увидела расплывчатые очертания мужской фигуры в лунном свете, которая присела примерно в метре от нее. Она посмотрела на Пола. В его глазах читалась тревога. «Этого не может быть», — подумала Жан. Она чувствовала себя абсолютно беспомощной, застигнутой врасплох. Конечно, вряд ли этот человек видел что либо, кроме голого торса Пола. Он просто физически не мог видеть того, что блузка ее была расстегнута, лифчик находится где-то на уровне шеи, а юбка задрана выше талии. — Вы знаете, что это незаконно? — Спросил мужчина. Пол оторвал свой язык изо рта Жан и повернулся к

Обожаю ночную трассу, особенно когда путь лежит куда-нибудь в далёкий город, через глушь или малонаселённые районы. В такие моменты очень остро ощущаешь свою причастность к огромной, неизмеримой вселенной. Возможно, я мог бы стать поэтом, если бы не выбрал профессию дальнобойщика. Ведь только поэт может испытывать тихий восторг от этого слияния тьмы и тишины, когда лишь гул мотора, приглушённые напевы из магнитолы и похрапывание напарника в спальном отделении за спиной только подчёркивают безмолвие космоса. В такие моменты я вижу, что весь мир ограничен лишь двумя яркими кругами фар, а за ними будто ничего больше нет. И только над головой сияют своим холодным светом яркие звёзды, полные древней мудрости, для которых наша планета – всего лишь песчинка в стремительном потоке времени, а вся человеческая история – только краткий миг, который даже не задержится в их памяти, и забудется в

Я понимаю, что ситуация должна быть совсем уж затруднительной, когда Макс звонит мне и предлагает встретиться: после той судьбоносной ночи семь лет назад наше общение стало, мягко говоря, натянутым. Да и тот факт, что Саша, с которой он тогда пытался встречаться, вскоре бросила его и вышла за меня замуж, тоже не способствует дружеским отношениям. В общем, только действительно безвыходное положение может заставить его обратиться за помощью именно ко мне. Тем не менее, он звонит посреди выходного и после дежурных “как дела?” и “а ты сейчас в городе?” как ни в чем не бывало спрашивает, не могу ли я помочь ему с одной проблемой. Я уже примерно догадываюсь, о чём пойдёт речь: общие знакомые рассказывают, что Макс взял взаймы у серьезных людей, а теперь не может вернуть. И обратиться к приятелю, пусть и бывшему, которому повезло оказаться при деньгах (то есть ко мне), звучит вполне логично.

Полгода назад старый герцог решил поставить точку в многолетней вражде наших семей. Жирную точку, пропахшую кровью и горелым мясом. В ту ночь лишь мы с сестрой смогли выбраться из огня, охватившего наше поместье. Мне до сих пор снятся крики из-за заваленных бревнами дверей, а в дрожащем пламени свечи я вижу силуэты головорезов, хохочущих над телом моего отца. О, за его голову старый подонок готов был продать свою мерзкую душонку! Нам с Анной пришлось бежать, а вскоре – разделиться. Люди герцога искали нас повсюду, безопасных мест в королевстве больше не существовало. Казалось, старик готов вздернуть на суку всех бродяг в округе, чтобы прервать наш род. Мы расстались, когда увидели первых повешенных на воротах детей. Ищейки даже не обратили внимания на возраст – беднягам не исполнилось и двенадцати. Должно быть, их заметили вдвоем и приняли за нас. Он боялся, о да, он боялся. Герцог

У моей бабушки две дочери. Старшая дочь - моя тётя, младшая - моя мама. Так сложилось, что сёстры не общаются друг с другом. Тётка маму мою ненавидела с самого её рождения. Помню, мама рассказывала, как её с роддома привезли, так Зинка (тётя) топнула ногой и заявила, что такая сестрёнка ей совсем не нужна. Вот так, с самых, можно сказать, пелёнок и зародилась ненависть с пустого места. Зинка завистливая была, склочная. Наябедничает на сестру, наврёт с три короба и злорадствует, глядя, как бабушка невиновную мутузит. А мама моя, к слову, всю жизнь валенок. И обижают её, и обманывают - всё прощает, всем верит. И страдает всю жизнь от характера своего чрезмерно уж мягкого. Вот и Зинку жалела, сестринские чувства вызвать в ней пыталась. Не вышло. Выросли сестрёнки, замуж повыскакивали, у каждой по трое детишек уродились. Вскоре мама моя уехала от бабушки в город жить, к мужу, а я при бабуле

Два года назад тринадцатилетняя Анна Гонцова попрощалась с подружками в школьном вестибюле и отправилась домой после уроков. Физрук Илья Геннадьевич помнит, что она поздоровалась с ним на пешеходном переходе. Видеорегистратор припаркованной машины зафиксировал как Аня движется по тротуару на соседней улице, задумчиво распинывая палую листву. Камера видеонаблюдения над входом в магазин бытовых товаров уловила Аню, сворачивающую к парку в паре кварталов от собственного дома. С тех пор ее никто не видел. Я вспоминаю об этом, когда прохожу мимо сорок седьмой школы, где училась Аня Гонцова. Вспоминаю, когда цепляю взглядом ее фотографию в местных пабликах, где неравнодушные время от времени напоминают, что поиски продолжаются. Вспоминаю, когда ее старшая сестра Оля кладет голову мне на грудь и шепчет: — Я хочу умереть. Произнесенные в тысячный или милионный раз, эти слова уже не вызывают

Дима прибежал на перрон всего за две мину­ты до отхода поезда, еще с минуту, часто дыша на проводницу мятным перегаром, рылся в кар­манах куртки в поисках билета; наконец, по-хозяйски облобызал розовощекую спутницу и метко ввалился в покачнувшийся вагон. В купе, кроме него, никого не было. Задум­чиво мотаясь из стороны в сторону и тихо ма­терясь, Дима долго боролся с влажным постель­ным бельем. Одержав победу, со стоном взгро­моздился на верхнюю полку, засунул кошелек под подушку и немедленно уснул. Во сне Диме мерещилось, что на каком-то ночном полустанке в купе вошел потный тол­стяк с маленьким чемоданом и старомодной тростью в руке. Сел, отдуваясь, у окна, стянул с себя облезлую шапку из больного черного кро­лика. Под кроликом обнаружилась лишь поло­вина головы, сиротливо ютившаяся на короткой, в тюленьих складочках, шее. Верхняя часть черепа необъяснимым образом отсутствовала: не

Батарея греет не хуже людей, особенно когда ты прикован к ней наручниками. Можно кричать, но тебя никто не услышит. Скатывающиеся по щекам слёзы создают иллюзию жизни, в них одновременно отчаяние и надежда. Можно до бессилия биться в агонии, чтобы в конечном итоге сдаться. Говорят, перед смертью в глазах проносится вся жизнь, не знаю, есть ли на этот счёт более весомые аргументы, кроме художественных книг и кинематографа. Задумывался ли ты о том, куда исчезают люди? В твоей стране ежегодно пропадает без вести десятки тысяч человек. Они выходят из дома и не возвращаются. В голове не укладывается как такое возможно. Все мы теряемся, хотя бы в себе, и порой это гораздо страшнее, чем быть похищенным съехавшим с катушек ублюдком. Ты занимаешься обычным делом, и в какой-то момент думаешь "чёрт возьми, как я к этому пришёл?" Тебя уже не пугает безразличие, ведь ты давно с ним