– Это самая странная история, какую мне когда-либо доводилось слышать, – произнес Джоддриг. Он сделал паузу, поочередно глядя на каждое из лиц – Мандельхан, Уст, Падрина – а его растрескавшиеся губы, спрятавшиеся где-то под седой, плотно свалявшейся бородой, тем временем посасывали одну из несвежих полосок пряного мяса: практически единственное, что осталось от их пайков. Уст откинулась на спинку стула и задрала одну бровь, показывая, что заметила его призыв к вниманию. Явно наслаждаясь аудиторией, Джоддриг продолжил: – Мне рассказал ее старый матрос на первом корабле, где я служил – очень мудрый и опытный человек; человек, повидавший все, что могут предложить галактики; человек… – Помилосердствуй, давай уже дальше, – сказала Уст. – К чему спешка? – фыркнул Падрин. – Не беспокоишься же ты, что мы куда-то не успеем. – Ха! Парень прав, – заметила Мандельхан, которая раньше работала на

Заржавевшие петли калитки заскрипели, заныли, когда Рита с усилием ее открыла. Давно не стриженная трава буйным ковром скрыла некогда ухоженную, присыпанную розоватым гравием дорожку к дому. Алена, Маша и Оля вошли за ней, огляделись, бойкий разговор, не умолкавший всю дорогу, стих. «Мрак и запустение царили там», — сказал бы великий Эдгар По и был бы прав. Заброшенный сад по пояс зарос бурьяном, кусты малины и ежевики перекинулись тенистыми арками над розами и астрами. Но было в этом и своеобразное дикое очарование. Теплый майский воздух ерошил листву черной рябины, и ветви вспыхивали то серебристой изнанкой, то зеленым верхом, на кряжистых ветвях старых яблонь белой пеной сияли цветы. А дом остался прежним. Просторный, крепкий, он резким силуэтом выделялся на фоне черной громады леса. — Давно здесь не была? — Алена с видимым удовольствием оглядывала дом, в котором так часто гостила в

Я каждое воскресенье встречался с Мошинским на Подоле, в Киеве. По этим дням обширная площадь около Братского монастыря и проулок, ведущий к Днепру, превращались в шумную ярмарку, где за треть цены можно было приобрести все, что угодно; ближе к тротуарам теснились ряды столиков и брезентов, разостланных прямо на земле; на них грудами лежали книги, рукописи и всякие старинные вещи; публика вокруг них толпилась своя, особенная, «серьезная». Мошинский был небольшой и невзрачный, пожилой человек в очках, всегда одетый в поношенную шубу с вытертым кенгуровым воротником или в выцветшее пальто; длинные, но редкие, седые волосы его зимой прикрывал теплый уродливый картуз, летом старая фетровая шляпа. Вид у него был небогатого мещанина, но если он подымал глаза — большие, серые, увеличенные очками — в нем угадывался ученый. Торговцы сообщили мне его фамилию, лично же с ним знаком я долго не был.

Стальные лезвия вентилятора стучали с электрической монотонностью, стараясь хоть как-то освежить душный маленький офис возле центральной авеню Феникса. Снаружи температура перешла за сорок, так что даже ящерицы искали прохладу в любой тени, которую могли найти. Внутри офиса было не так уж плохо. Испарительный охладитель на крыше старался изо всех сил. Встав прямо под вентилятором, можно было получить толику комфорта. Байрон Флэй ослабил галстук и повернулся так, чтобы поток от вентилятора угодил ему точно в лицо и шею. Он заворчал, увидев, что искусственный ветерок листает страницы изучаемой книги — португальского трактата о врачевателях инков. С раздражением он передвинул на столе куклу-качина хопи и, взяв деревянного огра, заложил им нужное место. Байрону усмехался рисунок пасти с изогнутыми клыками, который напоминал о том, что он старался забыть. С другой стороны, для того и нужна

Город Воронеж, улица Плехановская, остановка «Дом архитектора», бывший «Детский мир». В заброшенном подземном переходе найден труп молодого парня. Рядом обнаружен флеш-накопитель с текстовым документом. Текст приведён без сокращений. * * * Привет. Психолог говорил, что мне нужно всё записывать, особенно в моменты стресса. Прости за странное начало. Нельзя останавливаться, перечитывать и обдумывать, что я там напечатал. Времени, кажется, всё меньше. Ты подумаешь, что это глупо — сесть за компьютер и начать писать обо всём, пока за дверью находится такой кошмар. Но я не смогу убежать, если не успокоюсь. От ужаса ноги попросту отказываются разгибаться. Я не могу позвонить тебе, не могу настрочить даже сообщение. Эта тварь пресекает любую попытку связи. Поверь, я не хочу тебя подставлять и очень надеюсь, что этой своей авантюрой не подвергну опасности. Но предупредить я обязан! Ты же

Патриция Флеминг бросила поводья конюху и взбежала вверх по ступенькам особняка, сжав тонкие, побелевшие от ярости губы. Лорд Эйр тяжёлой походкой следовал за ней. — Я спущусь через полчаса, — сказала она и радостно рассмеялась. — Кликни Доусона, пусть принесёт тебе выпить! С этими словами она направилась вглубь дома, сверкнув напоследок томным взглядом — воплощение коварства. Вот уже в третий раз она не смогла заставить Джеффри Эйра пасть к её ногам. Она заглянула внутрь шляпы: там, в подкладе, был спрятан талисман, который она решила испробовать сегодня — и который её подвёл. «Чего не хватает? — подумала она. — Может быть, крови?» Она была олицетворением истинно английской девы: храброй, удалой, честной, сообразительной, — и никто не догадывался об огне, что сжигал её изнутри. Ибо, когда она была ещё ребёнком, её посетило Нечто. Первое Посещение произошло во сне. Она проснулась,

Иллюстрация Ольги Мальчиковой — Твою ж мать… На экране игрового автомата менялись заставки: ранжир покерных комбинаций, надпись «PIRAT-CLUB», процессия мастей. За червями следовали трефы, следом тянулись пики, в спину которым дышали бубны. Щиты, мечи, копья и знамена. Или духовенство, крестьяне, военные и купцы. Смотря какой символики карточных мастей придерживаться. Сейчас Андрею было плевать на обе версии. — Су-ука. Он помассировал глазные яблоки, с силой надавливая пальцами на веки, словно хотел наказать себя за проигрыш. Открыл глаза, моргнул, взгляд сфокусировался на окошке «CREDIT: 0». Черт, как же тупо и уныло. В еще большее уныние вгонял пресловутый ноль в карманах. С чем он остался? Полпачки «Мальборо» и бутылка «Тинькофф». — Во засада, — сказал Андрей, но тут же наигранно приободрился: — Ничего, ничего, придумаем… Всегда оставался шанс сделать то, за что условный отец бил

Часть 1. Муравьиный человек Наверняка в каждой деревне найдётся пара местных «пугалок». Обычно такие рассказывают деревенские бабульки или ребятня во время костровых посиделок. Как правило, это скучные байки о домовых, пиковых дамах, гробах на колёсиках и прочей суеверной фигне. В лучшем случае вам перескажут историю о местном маньяке, если таковой имелся — разумеется, со всеми подробностями и приукрашениями. Меня это тоже стороной не обошло. И в лагерях наслушался всякого, и у костров, а в школе так у нас вообще чуть ли не соревнование было, кто расскажет страшилку покруче. Каждая была унылее и банальнее предыдущей. Однако среди всей этой белиберды мне попалась одна история, резко отличающаяся от привычных страшилок. Необычность, даже эксклюзивность этой истории я осознал лишь с возрастом. Есть такой посёлок — Мятлево. То ли в самом поселке, то ли где-то рядом, мои бабушка с дедушкой

Снег оседает тяжелыми хлопьями на досках крыльца и носках моих ботинок. Оглядываюсь: машина по ту сторону ограды безразлично пялится фарами сквозь сгущающиеся ноябрьские сумерки, а за ней соседские домики, укрытые снежными шапками. Разноцветные заборы, старые дровницы, тянущиеся к выцветшему небу струйки дыма из печных труб. Окна почти везде занавешены. Скорее всего, мой приезд еще никто не заметил — значит, не поздно передумать. Тихонько уехать. Сказать, что так и не смог выкроить время. Звонко щелкает замок, и я вздрагиваю. Дверь со скрипом отворяется, в проеме видно Надю — лицо обрадованно-взволнованное, темные волосы небрежно собраны на затылке в пучок. — Чего встал? — говорит вполголоса, хватая меня за рукав, будто могу убежать. — Я услышала машину, сразу поняла, что ты! — Я просто… — Свалить хотел? Щас! Я тут одна отдуваться не собираюсь! Она затягивает меня внутрь, не оставляя

Запястья, ноги и лоб осужденной женщины были привязаны к креслу приговора, а веки пришиты к коже так, чтобы глаза оставались открыты. Ей вырвали зубы, а рот заткнули священной аквилой в черной коже. На месте ногтей зияли сочащиеся раны. Но, несмотря на все предпринятые меры, от нее исходила жуткая, нечестивая угроза. Взгляд ее налитых кровью глаз был исполнен ледяной ненависти. Исповедник Танатон понимал, что это не пустая угроза. Женщина была психопаткой – чуждой эмоций, возможно, но не чуждой зла. Ее приговорили за серию убийств. Она творила ужасные и безжалостные дела со впечатляющим размахом. Любимым охотничьим угодьем для нее стали нижние жилые блоки Округа XV, в котором проживали работники муниторума с факторумов по производству боеприпасов. В тесных, зловонных трущобах ситуация усугублялась притоком беженцев из отдаленных концов галактики. Убийца подкарауливала своих жертв в их