На лес стремительно опускаются сумерки. К концу дня ветер заметно свежеет, напоминая своим стылым, осипшим дыханием, что осень уже совсем близко, буквально за ближайшим поворотом дороги, а там — не за горами и зима, холодная, долгая, беспросветная. Лена кутается в легкую летнюю шаль — недавний подарок мужа на «хрустальную свадьбу». Она идет по обочине трассы, обнимающей нежным изгибом темной асфальтовой руки старое сельское кладбище. Идет туда, где за погостом взрезаются черными силуэтами на фоне пылающего закатного неба редкие крыши домов. Кладбище... Заброшенное, забытое, потерянное — оно само походит на труп, давно истлевший и разложившийся. Большинство могил похоронено под густыми зарослями сорной травы, оградки сгнили и рассыпались в прах, и лишь несколько мраморных и гранитных надгробий одинокими островками темнеют среди бескрайнего моря зелени, да торчат местами покосившиеся

Иллюстрация Ольги Мальчиковой 1 Получили, наконец, бумагу: Наташу принимают в пансион на казенный счет. Надо было радоваться, но мама заплакала и стала просить папу не отдавать Наташи. Папа сердился. — Но ты пойми, — говорил он с дрожью с голосе, — но ты пойми, что не сегодня-завтра я умру. Что будет с девочкой? Папа говорил правду, но маме казалось, что если около нее не будет этой девочки с мягкими, чуть вьющимися рыжеватыми волосиками, с большими изумленными глазами, с маленькими неокрепшими плечиками, жизнь станет похожа на серую паутину и нечего будет делать, разве замотаться в паутину и уснуть мертвым сном. Решили написать две записки: «оставить дома», а другую «в пансион». Положили записочки на ночь к образу Николая Чудотворца. Утром Наташа сама вытянула записочку — «в пансион». Она плохо себе представляла пансион и думала только о том, как, должно быть, интересно ехать по

Иллюстрация Ольги Мальчиковой — При Сталине такой херни не было! — усмехнулся Вован, подытожив обсуждение ситуации. Про Сталина он, кстати, не пошутил. «Мерседес» качнулся на раздолбанной деревенской дороге. Ни фонарей, ни света в окнах, тьма стояла — хоть глаз выколи. Дискомфортно для меня, непривычно… Никогда не думал, что начну бояться темноты. Но оставалось только терпеть. Многое изменилось за последние недели. У меня были проблемы. Всё зашло слишком далеко — как нередко случается, если решительно действуешь, руководствуясь благими намерениями. Ими выложена дорога в Ад — афоризм до пошлости избитый, но в моём случае актуальный. Не впервые убеждаюсь в мудрости этих слов. Вован остановил машину перед сетчатыми воротами. Ксеноновые фары залили участок холодным призрачным светом, который не вырвал из темноты чего-то необычного. Огорода не было — только густые ягодные кусты да яблони.

Е. В. Чаяновой Одни считали ее обманщицей и комедианткой, тогда как другие называли ее богиней. Я встречал ее в час, когда заходило солнце, на перекрестке двух главных улиц. Дыхание жаркого весеннего дня умерялось прохладным веянием моря. Оживали разноцветные флаги, и вздрагивали вырезанные фестоны на белых навесах кофеен. Толпа теснилась на тротуарах, заполняя часть мостовой. Молодые люди сдвигали на затылок соломенные шляпы, гордясь яркостью своих галстуков, и девушки в черных, как смоль, прическах влачили небрежно край окаймленных длинной бахромой шалей. Экипажи проезжали медленно, один за другим, с трудом избегая задеть колесом резвых мальчишек или неосторожных зевак. Молчаливые кучера держали церемониально длинные бичи перед изнеженно откинувшимися на мягкие подушки парами. Она проезжала одна, в открытой коляске, запряженной вороными с белой звездой на лбу лошадьми. Черный лак

Если поднять голову и долго не мигая смотреть в небо, то глаза наполнятся слезами, и, глядя сквозь зыбкую пелену в бездонную высь, можно почувствовать себя вечным странником в поисках давно забытого дома. — Пришел. — София толкнула меня плечом. — Только не пялься. Слева, у павильона, с собакой. Вздрогнув, я опустила голову. Реальность безжалостно выдернула меня из волшебного плена. Я больше не плыла по воздуху с облаками, а вместе с Софией сидела в парке возле старого неработающего фонтана, маскируясь под вышедшую на пробежку спортсменку, потому что София решила: так будет безопасней. Я осторожно оглянулась. Худощавый юноша в светлой футболке и темных шортах сидел на корточках перед лохматой белой собачкой, привязанной у дерева. Погладив ее, он встал, словно почувствовав, что мы говорим о нем, обернулся, равнодушно скользнул по нам взглядом и вошел в двери обшарпанного павильона. Я лишь

— Здравствуйте, интересная у вас лавка. — Приветствую! — широко улыбаясь, ответил мужчина пожилых лет выходя из-за стойки, — У нас нет ни одного предмета, который был бы вам знаком. — Правда? — оглядываясь по сторонам, ответил парень. — Убедитесь сами, — уже со смехом ответил продавец и жестом руки пригласил оглядеться. — Ну вот например, обычная керосиновая лампа, такие в каждом супермаркете продают. — Она только выглядит обычно. К слову, светит она тоже как и другие подобные лампы, но её особенность в другом, — она способна указать путь из самой беспросветной тьмы, из самого сильного забвения, пробудить от крепчайшего сна и при этом её огонь никогда не гаснет. Он достал спички и зажег фитиль. — Пусть пока горит. Прошу, — сказал продавец и выполнил тот же жест рукой, что и раньше. — Ладно, — всё так же скептически произнес молодой человек. Вокруг него были тысячи разных товаров, от

Огонь ревел в печах королевской кухни. Тушки ягнят шипели на вертелах, кожа на их маленьких тельцах была настолько тонкой, что просвечивалась. Поросята, чьи глотки и рты были нашпигованы чесноком и тимьяном, прожаривались на решётках высоко над углями. Соусы вскипали на медленном огне. Мясное рагу бурлило в горшочках. В этом туманном полумраке сладковатого дыма, в хаосе звуков рубки, криков, смеха и ругани работали поварята. И другого места, где предпочёл бы сейчас находиться Дедрик, не было. Улыбаясь, он нарезал гусиную печень и складывал её на поднос, мясник по имени Майло помогал ему с этим, когда дверь в кухню распахнулась, и в комнату ворвался свежий воздух и свет. В дверной проём неуклюже, словно грозовая туча, ввалился Ходж, с его плеч свисал олень, чьи молодые рога бились о дверной косяк, а сломанная шея безвольно вращалась. Несмотря на то, что свет вырывался из–за спины Ходжа,

Монстр – это тот, у кого внутри что-то искажается, а затем неуклонно растёт до тех пор, пока не вырвется наружу в непропорционально большом виде. Нацуо Кирино Ремигиуш Вишневский жил на Калиновом уже третий год, но запомнил первый день так, словно он был вчера. Квартиру вместе с ванной и кухней заполняли груды коробок, цветы в горшках, сумки и пакеты, распиханные по углам без всякого порядка. Ремигиуш сидел с Эдитой в центре этого пандемониума, усталый до такой степени, что не мог даже разговаривать. Внезапно приоткрылась дверь, и в щели между ней и косяком возникла рожа хмельного люмпена. Голосом, которого не постыдился бы сам Химильсбах1, красноносый алкаш прохрипел: — Дадут пятьдесят грошей. Ну. Они переглянулись, не понимая, о чём речь, но наглый тип не уходил, требуя пятьдесят грошей на вино. Отклика не нашёл. Превозмогая усталость, Ремигиуш поднялся с кресла и выкинул его в

Чертяра окопался в крытом подвале возле дома и что-то надрывно орал на своем непонятном языке. — Ну и что с ним теперь делать? — вздохнул Хома. — Че-че, ваче, начальник! — осклабился Фрик. — Давай ему туда пару груш запустим? То-то будет взгревно! Хома нахмурился. Почесав лоснящуюся щеку, он с прищуром глянул на стоявшего невдалеке Борзого. Тот поигрывал ножом и краем уха прислушивался к воплям, доносящимся из дома. Поймав Хомин взгляд, пожал плечами: — Так-то шкет дело говорит. Сдался нам этот черт? — Сдался, — продолжал упорствовать Хома. — Сам посуди, он же неспроста там ныкается — чего-нибудь да знает. Будь не при делах, дрожал бы сейчас на пару со всем своим вшивым семейством. Борзый посмотрел на носки своих запылившихся берцев, пробормотал: — В том и загвоздка, командир, что с такими, как мы, либо дрожать, либо воевать. — Не умничай, — одернул его Хома. — Я и не умничаю. В любом

Это только в кино достаточно приложить к лицу тряпочку с хлороформом. Или садануть по голове чем-нибудь тяжелым — в реальной жизни противник от этого скорее всего станет либо мертвым, либо идиотом, либо значительно злее. Поэтому Габриэлла предпочитала тиопентал натрия. Ей не удалось застать Элис врасплох, так что дорогая кухня выглядела так, будто по ней промчалось стадо слонов. Габриэлла была уже не так проворна, как в молодости. В скором времени ей предстояло уйти на покой — так или иначе. Но сейчас она об этом не думала. Очень сложно сделать инъекцию, когда твоя “пациентка” яростно пытается вырваться, а тебе при этом нужно следить, чтобы она не поранилась об осколки дорогого итальянского фарфора — инструкции на этот счет были очень четкими. Тело Элис обмякло. Габриэлла взяла её на руки и отнесла на второй этаж, в одну из запертых на ключ комнат. Ключ у неё, разумеется, был. Далее