Когда я зашел в купе и увидел ребенка, то настроение, и без того весьма мрачное, потеряло последние отблески света. Не то чтобы я не любил детей, однако находиться рядом с ними долгое время в замкнутом пространстве не казалось мне чем-то особо приятным. Правда, этот мальчик не был совсем уж крохой — он выглядел лет на шесть-семь. Бледное, серьезное личико, маленькая родинка на левой щеке… Уткнувшись носом в лежащий на столе блокнот, он что-то усердно выводил в нем шариковой ручкой. Сидящая рядом с ним женщина, внешность которой ничем меня поначалу не зацепила, заметив, вероятно, мою недовольную мину, торопливо, словно извиняясь, поздоровалась и сказала: — А это Павлик. Он очень спокойный, он не станет вам мешать. — Ну, здравствуй, Павлик, — состроил я подобие улыбки, но мальчик на мое приветствие никак не отреагировал, продолжая вдумчиво чиркать в блокноте, а его мать — или кем там она

Знаю я, у темноты Много рук и злые рты... Казалось бы, ну что может случиться, если оставить жену одну, на время командировки, с ребенком, тещей и тараканами? Как оказалось, очень даже многое. К моему возвращению тараканы, которые животные, а не которые в голове, ровными рядами маршировали по кухне и скандировали лозунги, среди которых превалировали те, что о свержении двуножьей тирании. И жена, с поставленным ребром вопросом, по позе которой я понял, что живым отсюда не выйду. Она или убьет меня сама, или скормит тараканьему войску. - Послушай, Оксан… - начал я издалека, очень осторожно прощупывая почву на предмет внезапных мин. – Все не так страшно. Плевать на хозяйку, купим какой-нить отравы, да и… - Не страшно? Не страшно! – похоже, какую-то мину я все же задел. – Надоело. Мне все это осточертело. Ну сколько можно? Я не смогу жить в этом хлеву, Кристинка не сможет! Ты о своем

Дворники захлебывались крупными хлопьями снега, машина ревела, прокручивая колесами мокрую белую массу. Андрей попробовал сдать назад, старенький нисан дернуло и качнуло, но безуспешно - автомобиль крепко засел в сугробе. Парень поставил передачу на нейтралку и откинулся на сидение. До Оренбурга оставалось километров сто, он проехал большую часть пути и вылетел в кювет, когда машина потеряла сцепление с дорогой. Андрей натянул шапку, перчатки, и вышел на улицу. Вокруг стояла недвижимая, прозрачная и ломкая словно стекло тишина. Серое небо сыпало снегом, лениво перегоняя однотонные облака. Парень оглядел нисан, и понял, что без чужой помощи покинуть это место не удастся. Передняя часть машины утопала по самый капот, из сугроба торчали ветви какого-то куста. Парень обернулся, обреченно рассматривая темную колею, что он оставил, когда летел с матами вниз, на обочину и еще дальше, пока

Разумеется, он был пьян в стельку. Только очень пьяный человек станет рассказывать подобные вещи случайному собутыльнику в грязном темном баре, где играет отвратительная музыка, подают не первой свежести пиво по цене втрое выше, чем в магазине и вдесятеро выше цены, которой оно заслуживает, где тараканы спокойно беседуют, шевеля усами, на липкой стойке, за которой дремлет потасканного вида девица, которая обращает на окружающий ее мир внимания не больше, чем на следы чьего-то перепоя в углу. Таких вещей не рассказывают порой даже самым близким людям — из боязни показаться сумасшедшим. Но на дне его глаз, красных от выпивки и слезящихся от табачного дыма, столь густого, что его можно было зачерпнуть стаканом, не светился — сиял желтым огнем столь неподдельный ужас, что понимание пришло сразу — он страстно желал бы, чтобы выслушавший его человек воскликнул: «Да ты совсем сумасшедший!

Вывеска придорожного мотеля ярко горела в ночи, притягивая случайных мотыльков и случайных путников. «Вялый огурец, - Мэтт прочитал название мотеля, недоуменно вскинув белесые брови, - кто же придумал такое название?». Однако, это был единственный ночлег на сотни миль вокруг, и выбирать особенно не приходилось. Мужчина оставил свою машину на стоянке, и, громко хлопнув заедающей дверцей, пошел к возвышающейся в темноте постройке, скрывающейся за пеленой дождя. Когда Мэтт добрался до двери в холл, на нем не осталось ни одной сухой нитки. На ресепшене его встретил, как и полагается в таких заведениях, полупьяный старик потрепанного вида, типичный американский деревенщина. Он окинул взглядом новоприбывшего и, сплюнув прямо на дощатый пол, протянул скрипучим голосом: - Мест нет! - Но… - Нет мест! Мэтт обернулся, посмотрев в окно, на стоящую стеной пелену дождя. Ехать куда-либо в другое место

Борраска. Часть 1 Борраска. Часть 2 Борраска. Часть 3 Когда я заехал за ним на следующий день, я понял, что Кайл сломался. Его кожа приобрела желтоватый оттенок, а голос был ровным и лишенным эмоций. — Еще не все потеряно, Кайл, — сказал я, когда он упал в кресло рядом со мной. — Нет, все, Сэм, — почти прошептал он. — Нет, я не верю в это. Отец Кимбер тоже пропал, ты же знаешь. Может это был он, а не... не... — я не мог заставить себя сказать это вслух. — Мы живем в аду. Дрискинг — это Ад в нашем мире. Я не мог спорить с этим. Город, который я полюбил, теперь казался совершенно чужим. Уитни не была исключением, как я думал. Исчезновение людей было тут нормой. — И это делает Джимми Прескотта королем. Он сам Сатана. Как только эти слова сорвались с моего языка, Кайл ударил кулаком по дверце машины, просыпаясь из своего полумертвого состояния полным яростной энергии. — Я завалю нахуй Джима

Иван Кирсанович славно провёл воскресный денёк. Семьёй поехали на дачу, супруга Неонила Петровна занялась внуком Рустиком, сам вскапывал уголок в саду. У соседей струился аппетитный дымок: делали шашлык из сёмги. И сразу за забором призывно замахали руки. – Кирса-аныч! Петро-овна! К нам! Закусывали водочку деликатесной рыбой, пели комсомольские песни. Сидели до ночи – и ещё бы сидели, да захныкал Рустик: признавал только свою постельку. Иван Кирсаныч, кряхтя, втиснул живот за руль. Он и раньше был не худенький, а на пенсии вдруг как-то быстро и неопрятно располнел. Ходил, отирая пот, отдуваясь: «Уп-па», – нечаянно потрескивая на ходу, смущался: «Виноват», «Извиняюсь», «Обеспокоил». А что в нетрезвом состоянии за рулём... Во-первых, пол-литра – по прежним временам какой же это нетрезвый? Во-вторых, Кирсаныча на дороге знала каждая собака: начальник ГИБДД в отставке. На пенсию ушёл по

Завизжав и проехав по асфальту и коричневой каше пару лишних метров, автобус наконец остановился. Загородные автобусы в этом районе были просто невыносимы, и я старался избегать сюда наведываться, но сейчас всё-таки не смог удержаться. То, зачем я приехал сюда, было очень заманчивым по словам бабули, которая мне про него рассказала. Зная репутацию этого места, я заранее подготовился, как мне казалось, ко всему. Но я не учёл метели, которой, разумеется, в прогнозе и в помине не было – дорога скрылась под двадцатисантиметровым слоем грязи, и мне оставалось только надеяться не утонуть раньше времени и успеть зацепиться за бетонный островок остановки. Он напоминал помойку больше, чем остановку – повсюду валялся мусор, который вообще непонятно, куда ещё можно было девать в этом посёлке... Крыши, как и стен, собственно, не было – осталась только покосившаяся скамеечка времён Петра Великого и

Стелс весело и бойко вёз его по наклонному шоссе. Новенькие резиновые покрышки приятно пружинили, блестящие спицы и крылья сверкали на солнце, изогнутый руль, пять скоростей передач. Когда Санька крутил педали своего Стелса, было ощущение, что он летит, а не едет. Десна-2, доставшаяся ему от брата, была чуть погнутой, её камеры были заклеены в нескольких местах, крылья выкрашены серой краской, тормозов на руле не было. Старьё. Мишка очень любил свой велосипед, сам его красил и сам заклеивал дырявые камеры: вырезал из резины кружочки и клеил их разведённым в баночке клеем, ну и вонял же он. Санька, в отличие от брата, был криворук, зато обожал скорость. Любил резко заворачивать перед ямой с бурьяном, которой оканчивалась их покатая дорога возле дома, в самый последний момент, избегая падения. Любил съезжать с горы, ведущей к реке. Любил ездить по каменной насыпи, сильно буксируя на

Синева ночи спускалась быстро – как всегда бывает на исходе лета. Олег докурил, и ещё немного постоял, вдыхая свежую прохладу, прислушиваясь к извечному стрёкоту кузнечиков в высокой траве. Свежий ветерок мягко касался лица. «Время ещё есть. Я успею» Потом он поднялся к сыну, ухитряясь идти бесшумно в звенящей тишине комнат. Маленький Славик, как обычно, натянул одеяло до подбородка и с любопытством смотрел карими глазами. Олег погладил мальчика по светлому ёжику волос и улыбнулся. - Ну что, время для сказок? Славик не выдержал – сбросил одеяло и радостно подпрыгнул на кровати. - Конечно, конечно! Олег знал этот ритуал, обычай тихих вечеров. Знал, как будет капризничать малыш, безжалостно бракуя каноничные «жили-были» и робкие переделки полузабытых мультфильмов. Он знал, что ждёт сын, ради чего так долго не засыпает каждый вечер – пока отец пропадает там, в темноте двора. Старая сказка