-1- Утром Алька разнервничалась. У нее безотказная чуйка: мигом замечает, если со мной что-то не так. А со мной было не так абсолютно всё. Я собирался уезжать. - Ну конечно, взяли тебя на работу, еще и в пригород, - проворчала Алька, отставляя свою чашку. – А то там своих мало… - Алкаш на алкаше. Транспортной компании не упало на штрафы налетать, вот и берут, кто поприличней… Да ладно, Альк, поезжу пока на транспортере, дальше видно будет. - Витя, ты хоть сам слышишь, что говоришь? – Алька всплеснула руками. – Кто тебя пустит на транспортер? У тебя категория какая? - На собеседовании сказали - достаточно моей «Б»… - Еще неплохо бы дороги знать, а ты иначе как в центр никуда и не ездил. - Я куплю карту. - Карту, карту… Темнишь ты что-то, - без обиняков заявила она и встала. Я залюбовался. Моей жене сорок два, она старше меня на три года, но у нее стройная фигурка девочки-подростка,

Андрей никогда не выделялся ничем особым из общей массы людей: обучение в университете, увлечение музыкой, довольно приятная внешность и неплохая физическая форма, - под подобное описание подходят многие люди. Но все-таки было кое-что, не лежащее на поверхности, что отличало его от других. Это была любовь к морю. Конечно, многие люди любят море, очень многие. Для некоторых оно становится неотъемлемой частью жизни, но все-таки, мало кто способен любить море так сильно, как любил он. Море стало для него самым лучшим другом и наставником в одном лице. Он восхищался его мудростью и безграничной силой, его спокойствием и его гневом. Для него не существовало Черного или Каспийского моря, не было ни Средиземного, ни какого-либо еще, было только Море. Да, оно было в разных местах, разнились размеры и даже внешний вид, но это всегда было оно - его Море. Он мог разговаривать с ним, как с живым

Сумрачным ноябрьским утром 1867 года над Парижем угрюмой коммуной толклись сизые тучи, извергавшие из недр то холодную морось, то снег. Чахлые снежинки ложились на облезлую черепицу столичных крыш, на чугунные колпаки фонарей, на брусчатку бульваров и непролазную грязь предместий — и растворялись, оставляя за собой еще более густой оттенок серого или черного, чем прежде. С одной и той же отупелой безысходностью гибли они в мутных водах Сены, на облезлом куполе Дома инвалидов, на цилиндрах нервных буржуа и лотках уличных букинистов. Но тоскливей всего падалось им на Севастопольском бульваре, прорубленном в сердце города бароном Османом; там, выстроившись кружком в десяти шагах от модной лавки господина Льебо, приглушенно галдела толпа. Внутри первого круга сомкнулся еще один — с полдюжины сонных и злых полицейских. Центром же служил обнаженный труп, бледным насекомым распростершийся на

Я никогда не верил в этот коронавирус и меня очень сильно бесили люди, которые боялись на улицу сунуться без намордника. Меня раздражали эти ежедневные сводки, введенные ограничения, мне все казалось вселенским заговором, конфликтом интересов, в котором высшие лица пытаются набить свои карманы новым баблом. До того момента, пока не заразились мои родители. Сложно описать свои эмоции, когда каждый раз со страхом набираешь номер матери и слышишь то, как она задыхается. Каждый день боишься их звонка, так как на том конце трубки может начать говорить совершенно незнакомый голос. Однако не хочу начинать с негатива и забегая наперед скажу, что они выздоровели и восстановились. Думаю все вы прекрасно знаете как протекает коронавирус у разных людей и не стоит описывать симптомы этого недуга, но я отмечу один момент, который в голос озвучили мои родители. До сих пор помню, что созванивались мы с

I — Марья Яковлевна, а Марья Яковлевна! — Чего вы кричите? Наливайте кофе. — Давно налит; вставайте скорее. — А что, газету принесли? — Принесли; я уже ее просмотрела — есть объявление о продаже усадьбы. — Что вы? Давайте газету сюда. — Да вы одевайтесь скорее и выходите. А то, как бросили практику, долго валяетесь в постели. Ведь надо комнату убирать. — Ну, ну, не ворчите, — я сейчас готов и иду. Через несколько минут дверь отворилась, и в столовую вошел Григорий Васильевич. Он поздоровался с сидевшей за столом женщиной и приласкал бросившуюся ему навстречу собаку. Мы знакомимся с Григорием Васильевичем в знаменательную пору его жизни: месяц тому назад он передал практику своему помощнику, решив, что скопленных денег достаточно, чтобы прожить безбедно старость. «Отдых… Новая жизнь… Настоящая жизнь…» Так определял он предстоявшую ему перемену, твердо веруя, что перемена должна быть

Летом на даче племянница сильно порезала ногу. Требовалось наложить швы. Я вызвала скорую. Но она понадобилась не только нам. Соседке по даче тоже стало плохо. И пока врач оказывала ей помощь, нас развлекал словоохотливый водитель. Передаю его историю от его имени: Это я сейчас в городе работаю, а раньше в "Зубовке" в посёлке работал. Станция там есть железнодорожная. Так вот. Я ночью дежурил, когда нам тот вызов поступил. Недалеко от вокзала мужика поездом переехало. Ну, примчались. А там уже, в принципе, и спасать некого. Тело пополам как раз по бёдрам разрезано. Работница железнодорожной станции сказала, что мужик тот сильно пьяным был. Ну, что делать? Зачем людей среди ночи беспокоить - решили, сами в морг отвезём. А со мной девка после мединститута, молоденькая совсем была. Я взял верхнюю часть туловища, а ей велел ноги брать. Она голову руками закрыла и отказалась. Ну, я

Арестант имел жалкий вид: ворот льняной рубахи испачкан рвотой, на тощей голени зияла источающая гной язва, несло от несчастного, как от помойной ямы. Жидкие волосенки растрепались вокруг лысины и колыхались, когда крестьянин утвердительно кивал на вопросы инквизитора. Викарий Доминик Перикор с удовлетворением заметил, что на третий день допроса обвиняемый крестьянин Жак Курбе стал явно податливее. Да и палач Боссю подтвердил, что «охрана колыбели» и тренога помогла заблудшему еретику стать ближе к раскаянию. В епархию об опасном колдуне сообщил сеньор, коему принадлежала цензива Курбе, да и вообще вся земля в округе. Соседи крестьянина начали шушукаться и недобро посматривать в сторону виллана – он единственный не пострадал от недоедания в год, когда все лето лили дожди и почти весь урожай погиб. В доме селянина вообще творились странные вещи после того, как тот приютил чужака.

«Безгин Владимир Иванович, 63 полных лет, находился в стационаре отделения № 3 ГКУЗ ПОПКБ № 1 с диагнозом алкогольный делирий с ___ по ___ ...» Я помню эту заготовку выписного эпикриза, ещё не заполненную до конца и, разумеется, без подписей, треугольной печати и штампа. — Садитесь, Владимир Иванович, — предлагаю я. Безгин слегка вздрагивает, словно я, внезапно побеспокоив, вырвал его из состояния безмятежной задумчивости. Недавно он явно был коротко стрижен под машинку, зато несколько дней не брился, и теперь его щетинистая голова похожа на полусвернутого ежа, чуть приподнявшего серо-белые колючки. Одет Безгин в застиранную пижаму мерзкого бурого цвета. Мне кажется, эти пижамы существуют в неизменном виде с 1936 года, а некоторые из них ещё тогда и были пошиты. — Спасибо, Палыч! — сипит Безгин, садится и откидывается на спинку. Палыч так Палыч. Я машинально фиксирую легкий тремор его

Михалыч приладил еще кусочек скотча к объявлению, на котором было выведено крупными буквами: «Здесь живут люди! Батареи не воровать!», подумал и приписал сегодняшнюю дату. На двери соседнего подъезда красовалась такая же записка, только пожухлая и грязная – она висела с тех пор, когда уехали последние жильцы из дома, Петровы. Объявление, конечно, давно бы уже превратилось за пять лет в труху, но Михалыч заснул его в пакет и регулярно обновлял карандашом. Так была хоть какая-то иллюзия, что в поселке теплится жизнь. А батареи все равно сперли – мародеры приезжали, скорее всего, из Воркуты. Телефон тренькнул – пришло сообщение от Олега, хозяина автолавки. Он ездил между поселками и снабжал оставшихся жителей воркутинского кольца продуктами и товарами первой необходимости, магазины в малолюдных населенных пунктах давно закрылись . «Подъезжаю, через 10 минут буду», – гласила СМСка. Олег

Это нечто вроде открытого письма. Я не знаю, как их писать. Скорее всего, стоит начать с того, что я нахожусь в СИЗО #, где ко мне относятся не так уж плохо: сотрудники органов пока меня ни разу не избили, чему я неимоверно рад. Никто даже не давил на меня при допросах. Наверное, в деле есть только один подозреваемый, а меня держат в изоляторе только ради того, чтобы насильно провести психиатрическое освидетельствование или как там его, а потом сунуть в психушку. Это и есть причина, которая толкнула меня на написание этого письма. Сумасшествие тут не при чём. Все события, которые я собираюсь здесь описать, произошли со мной, когда я находился в здравом уме и твёрдой памяти. Письмо я пошлю в несколько журналов, газет и даже на пару телеканалов. Благо, у меня есть связи в этой сфере. С главным подозреваемым, известным как Заира, я познакомился ещё в детстве, когда его звали Вася. Мы жили