Довелось мне как-то ехать в одну деревеньку, года три назад. Стоял я, значит, возле машины, курил и ждал племянника, который с минуты на минуту должен был выйти из подъезда и мы бы вместе отправились в путь. Тогда я ещё был не женат, а одному жуть как не хотелось ехать, вот и уговорил сестру отпустить её сына со мной. А пацанёнок смышлёный — умный не по годам, постоянно что-нибудь рассказывает, улыбчивый парнишка, так что всласть было с ним ехать. Нагруженный провизией и одеждой, племянник вышел из подъездной двери, поздоровался и сели мы оба в машину. Ехать до деревни около четырёх часов, сначала по асфальтированной дороге где-то полтора часа, а потом по бездорожью — так и до самой деревни. Едем значит, разговариваем, темнеет, так выехали только часов в шесть вечера. И тут начал опускаться густой туман, в придачу с окутывавшей машину темнотой. Ехать было невозможно, вот-вот из-за

Камушек сухо щёлкнул по перекошенной раме и отскочил в траву. Виктор прицелился ещё раз, но промазал — галька ушла в темноту окна и пропала без звука. «Будто по глазам кидаю», — подумал он. Стало совсем неуютно. Казалось, покосившаяся баня недобро смотрит на обидчика слепыми глазницами маленьких окон. Остатки деревянной крыши, как насупленные брови, делали этот взгляд пристальным, сосредоточенным на непрошенном госте. — Да пошёл ты... — неизвестно кому прошептал Витя. Дверь, сорванная с петель, валялась рядом и давно поросла травой. Виктору представился её протяжный скрип. «Кычил-вычил, — вспомнилось удмуртское присловье, — туда-сюда». Этот скрип и приманил их с Ляпой тогда. Порог врос в землю, и казалось, строение беззубым ртом пытается всосать в себя всё, что мелькает перед его слепыми гляделками. Виктор полез в карман за очередной сигаретой, но остановился — окурков возле ног было

Однажды, когда у него были свободные деньги, Матюрен Морс проезжал через парижский пригород Уй и увидел кинотеатр. На дверях его висела табличка: «ПРОДАЕТСЯ». Он остановил машину, вылез и оглядел неприветливую улицу. Огромные склады животного жира слева и колоссальное газохранилище справа нависали над когда-то веселеньким зданьицем. Зданьице уже давно потеряло прежний вид — его разъели кислотные дожди, окись углерода и сульфаты из выбросов промышленной окраины. Двустворчатая дверь с заросшими пылью стеклами была выкрашена в некогда всеми любимый ярко-красный цвет, а две ручки опутывала ржавая цепь, на которой висел новехонький замок. Крохотный кинотеатр походил на мрачного клошара, попавшего в руки жандармов. Матюрен сразу понял, что купит кинотеатр. По его телу пробежала горячая волна — наконец-то в руках у него окажется то, что позволит ему отомстить за сорок лет бесцветной жизни. И

Раз уж пошёл разговор о деревенской крипоте, вброшу-ка я свою прохладную. Она уже была запилена мной в детских-страшных-воспоминаний-треде когда-то давно, но тут она вроде в тему, так что слушайте. Случилось это когда мне было года четыре или пять. Гостила я летом у бабушки с дедушкой в деревне, как водится. Сразу скажу, мои бабка с дедом не отличались особой набожностью и во всякую нечисть не верили (по крайней мере, я такого не замечала тогда). Дом наш старый, большой. Строился он в несколько этапов: сначала была только одна комната и кухня, но постепенно дом расширяли, сейчас там три комнаты. Так вот, из-за этого он разделяется на две половины, "старую" и "новую". Внутри дома это нигде не заметно, но если подняться на чердак, то разницу видно сразу: "старая" половина очень темная, бревна и доски сильно потемнели от времени, окошко чердачное совсем

Мне хочется верить, что раньше я была совершенно нормальной, как все, и изменилась только недавно. Мне хочется думать, что у всех бывают странные мысли. Например при виде мужа, чинящего полку и разложенных рядом инструментов — каким крохотным усилием можно совместить затылок и молоток, каким необратимым будет это небольшое движение. Как просто столкнуть с крыши курящую рядом подругу — толчок между лопаток, нажим, короткое мгновение ожидания удара снизу и она будет мертва, не успев толком понять, что же произошло. Как легко уронить младенца в стылую воду под мостом, по которой спешат на юг пористые весенние льдины — он спит у меня на груди, он спеленут, он камнем исчезнет под поверхностью, шок ледяной воды убьет его мгновенно. Возможно, он даже не проснется. Маленькие, острые, темные мысли толкаются в разум, как толкаются изнутри крохотные иголочки крови в отсиженную ногу. С мыслями

Это было красивое воскресное утро. Небо было ясное, густо-голубое, как вода. Сквозь любое раскрытое окно прорывалась его чистая глубина, где подтаивали белоснежные облака, сотканные из далекой, холодной материи ушедших с земли снов. Птицы рано проснулись в то утро и щебетали, прячась в древесной листве, мухи изредка ударяли в стекла, не разогревшись еще после своей ночной смерти, люди же большей частью спали, потому что утро было воскресным, только какие-то беспокойные дети уже звали друг друга в покрытых еще тенью дворах, да приглушенным эхом доносился издали звук выбиваемого ковра, многократно отразившийся от бетонных стен, и если бы некий предполагаемый мужчина вознамерился бы отыскать его источник, ту красивую девушку в цветочном халатике, что выбивала в некоем пустом дворе ковер, за занавесью листвы, в палаточных лабиринтах сохнущего белья, девушку нежную, еще зевающую в полусне,

Городок утопал в зелени каштанов. Узкие кривые улочки, вымощенные брусчаткой, сплетались и расплетались самым неожиданным образом, будто смеясь над всеми понятиями о фризийской любви к порядку. Разноцветные дома росли на этих улочках тоже совершенно беспорядочно, как грибы с черепичными шляпками. Номеров на домах не было, только медные дощечки с именами хозяев. А где нет дощечки, там, уж во всяком случае, есть дверной молоток — можно постучать и спросить: "Не здесь ли живет господин такой-то?" Новичок не смог бы работать в этом городе ни почтальоном, ни извозчиком. Часы на ратуше пробили два. Распахнулись двери городской гимназии, и на улицу высыпала стайка учащихся. Взвалив на спину увесистые ранцы, ребята поспешили по домам. Маленький Херманн Снеллен как раз хотел бы, когда вырастет, стать почтальоном. Это ведь так интересно. Ходишь по разным домам, заглядываешь в окна. У

Парамоныч всхлипнул. Похоже было, что он просто коротко, поспешно набрал немного воздуха в горло. Это всхлипывание было его давней привычкой — им выражалось возбуждение его тонко настроенных чувств. Люди, поверхностно знакомые с Парамонычем, считали его бесчувственным, земноводному подонком, тем более, что внешний вид его соответствовал такому мнению. Парамоныч был высок и костист, и при этом что-то сложилось в нём неверно, не от рождения, а после, с годами, сразу можно было заметить: это злость, — будь то злобная зависть, злобная нелюдимость или просто беспричинная ненависть ко всему доброму, — изуродовала тело Парамоныча, засела внутри тела, можно выразиться, сделала себе из него скворешник, и там жила. Злость Парамоныча была хитра: она внешне не выдавала своего присутствия, и Парамоныч никогда не корчил рож, он был всегда спокоен, даже если ему специально наступали на ногу или

Хочу выговориться. Бред/не бред, насрать уже. Все это я пишу заранее, стараюсь чтобы читать было легко и понятно, признаюсь, переписал уже неск раз, но все факты подлинные. Если многобукв, то прочтите хотя бы теорию жирным шрифтом и скажите, что думаете в целом. Дело было в ДС, в СЗАО, в хорошем таком райончике, парк тут рядом обширный, далеко от "общегородской суеты",окраина, но все-таки спальный район, метро пара штук в районе...(ну думаю кто-нибудь допрет что за место). Живу тут лето все, в очень крутой квартире, много комнат, все нормас, пока хозяева хаты на югах жарятся. дело-то непыльное, как до того дошло не суть, но сам я так же проживаю обычно в ДС, но в местах не столь шикарных. Конец июля. Сидел за компом, смотрел чтото на тытубе, переписывался в асечке. Все как обычно. Вечер, в районе 22 часов. В хате сверху было довольно шумно начиная еще с 18. На потолке

Когда Максим наконец выбрался из автобуса, его спина промокла насквозь, а рюкзак с ноутбуком весил целую тонну. Последние десять минут он провел возле неисправной печки, зажатый с трех сторон разгоряченными телами, кипя от духоты и раздражения. Эти летние поездки когда-нибудь угробят его, если он не успеет накопить на автомобиль… Минералка приятно холодила желудок, располагая к благостным размышлениям. Опустошив бутылку едва ли не наполовину, Максим почувствовал, что день не так уж и плох, и три квартала пути до конторы клиентов уже не казались испытанием, несмотря на дежурные послеобеденные тридцать градусов. Поддернув лямки рюкзака, он засунул воду в пакет и уверенным шагом двинулся по тротуару. В конце концов, бывают работы и похуже. Некоторые целыми днями коптятся в душных офисах, выходя только на перекур или в обед, гнут спину на дядю, а он — сам себе хозяин, будущий большой босс.